Geschichten aus dem Weinkeller

Sun, 27 Jan 2008 22:18:23 GMT

авелий Петрович Разнолапушкин, купец первой гильдии уездного города N., пробудился по утру в добром расположении духа, что случалось с ним крайне редко в силу скверного характера и заскорузлого нрава. Он долго и с удовольствием умывался, приплясывал и тряс лохматой рыжей бородой. Откушавши тушенного барсука с красной капустой и кнёдлем, Разнолапушкин оделся, приголубил на прощание свою любовницу Матрену, похлопал ее поощрительно пониже пояса да и вышел в заиндевелое январское утро.

Ах, какое это было утро! Вьюга только улеглась. Небо лазоревое, без единого облачка; а по краешку - багряные росписи зари. Снег падал, - пушистый, точно тополиный пух, - кружился над крышами домов, опускался покрывалом на землю, облеплял ветви деревьев и булыжники мостовых, поблескивал серебряной россыпью на церковном шпиле и весело похрустывал под ногами. Морозец кусался, больно щипал за нос и щеки, пытался отогреться человеческим теплом. Изо рта вырывалось дыхание, клубилось молочно-белыми парами и снова пропадало.

На улице Старых Фонарей Савелий Петрович оглянулся и замер: ужас вцепился своими костлявыми пальцами в его спину - напротив витрины кафе La belle Aurore парила рыжеволосая девочка с зайцем, а через нее, как сквозь туманную пелену, виднелись столики с изогнутыми ножками и стулья, медные светильники, наивные пейзажи на стенах и вереницы баночек с вареньем в шкафах по обе стороны двери. Девочка подрагивала в порывах холодного ветра, разговаривала с плюшевой игрушкой, и наконец, заметив обезумевшего от увиденного купца, с деловитой неторопливостью направилась к нему: «Вот и ты, Разнолапушкин... Мы тебя давно поджидаем!»

Вокруг ни души. Лишь черные проемы окон глазницами на черепах домов зияют. Разнолапушкин ускорил шаг, перекрестился трясущейся рукой и припустил по закоулкам. Быстрей. Быстрей. От греха подальше. Душа всполошилась, сердце из груди на волю рвется. Волосы на голове зашевелились, дыбом стоят.

В контору он ворвался запыхавшись: лицо сизое, шуба расстегнута, соболевая шапка набекрень. Глаза выпучил, губами шевелит. Толком сказать ничего не может, хрипит. Потом, слава богу, отошел. Коньяку стопочку выпил. Груздь маринованный съел. Уселся возле окна и весь день во двор выглядывал. Видно - боязно ему. Так и не принимался за дела.

Как начало вечереть, он засобирался. Попрощался со всеми сердечно, черную кошку, которая завсегда на лавке под окнами сидела, яблочным пирогом угостил, за ушами погладил. А вот до дому Разнолапушкин так и не добрался. Никто не знает, куда он пропал. Только собаки выли к ночи: хрипло, надрывно. Будто что-то ведали, да объяснить не могли, горемычные.

Sun, 20 Jan 2008 12:14:55 GMT

eute saß sie wieder auf dem Fensterbrett neben dem blühenden Ritterster und schaute auf die Zypressen im Vorgarten und die hohen Türme der barocken Kirche am anderen Ufer des Flusses, - eine schottische Faltohrkatze. Sie ist weiß wie der Schnee, der an den Berghängen das zarte Grün der Maisglöckchen bewahrt, und hat ungleiche Augen – das linke ist gelblich, das rechte ist grün. Sie heißt Fräulein Winter. So steht es in ihrem Halsband eingraviert. Aber ich nenne sie Caprice.

Wir gehen in die Wohnung hinein. Ich spreche mit ihr, sie antwortet nie. Ich zünde die letzten Kerzen an und wir speisen zu Abend: Petit Fours und eine kleine Tasse Café mélange.

Schon bricht die Dunkelheit herein und der Lärm der Straßen wird flüsternder. Ich überarbeite mein Manuskript, sie legt sich auf das Sofa und verschmilzt mit der hellen Farbe des Damastes zu einem Schimmern.

Die Stunden verstreichen, dann wacht sie auf aus ihrem Schlummer, streckt ihren geschmeidigen Leib und hebt die Pfote und streichelt das kalte Antlitz des Mondes, der mit seinem Glanz die Bibliothek überflutet. Sie umhüllt ihn mit einer Wolke, bettet zum Schlaf und fängt an leise zu murren, als ob sie ein Wiegenlied sänge. Der Mond schmunzelt. Ein Fluss aus leuchtendem Licht zieht sich über das ganze Sternenzelt, fließt durch die Fenster hinein, zerbricht zu kleinen glitzernden Bächen und rieselt hernieder wie ein Sommerregen.

Der silberne Staub wirbelt in der Stille der Nacht, fällt auf die Möbel, bedeckt die Bücher, vereinigt sich mit den Buchstaben meiner Novelle. Ich bin entrückt in eine phantastische Welt jenseits des Traums und beginne endlich zu schreiben, nach so vielen Monaten der Wortkargheit und Verzweiflung - die zauberhaften Märchen der Confabulatores nocturni.

Fri, 24 Aug 2007 07:58:01 GMT

сю ночь напролет Татьяна работала. Переводила стихотворения танзанийской поэтессы Эмили Векунду с суахили на русский. На столе в рабочем кабинете - творческий беспорядок: компьютер включен, потрепанная рукопись сборника "Сновидения одиночества" лежит возле лампы, два тома орфографического словаря суахили - английский в обработке Замани Дафу-Сенгор теснятся на подоконнике возле букета из пионов и фиолетовых астр, поставленного в простую стеклянную вазу; скрепки, перья, красные чернила, клочки светлой бумаги.

Пасмурный рассвет едва начал заниматься, задребезжал тусклым заревом над покрытыми снегом шапками гор, когда Нанда вернулась с ярмарки. Забросила по углам свои красные дорогие туфли с золотистой пряжкой и высокими каблуками, раскидала по всей зале обновки и уселась, насупившись, в кресло, - начала перелистывать книги в поисках иллюстраций, вздыхать и демонстративно охать.

- Ты не в духе? - Татьяна не вытерпела, отложила ручку в сторону и повернулась к кузине, чтобы выяснить причину ее неудовольствия.

- В духе, не в духе... - Сервананда заерзала. - Где Квадрупель? Не объявлялся сегодня? Вся губерния знает про наши вылазки... Идет молва, что привидения нынче по трое гастролируют и фальшивым фальцетом арии голосят...

- Чем тебе Квадрупель опять не угодил?.. Он нас вечером навещает... Что случилось?

- Ничего не случилось! Пока... Догадываются люди, что необычайное творится... Вурдалаки ночами в глуши лесов воют, прохожих распугивают...

- Какие вурдалаки?

- Ну, какие вурдалаки бывают? Соображай быстрей! Ей-богу...

- Сухопутные? Я в вурдалаках не разбираюсь... - Татьяна захохотала.

- Остроумно! - разозлилась Сервананда, с шумом поднялась, поставила книгу на полку. - Какие вурдалаки?! Я ведь предупреждала, что он переберет и будет буянить. Сколько раз говорила!? Так нет! Кто меня слушает?! Котик хороший, не обижай его... Он не злоупотребляет... Он нам светить будет, фонариком... Как бы не так! Он среди ночи - мало того, что возле усадьбы бургомистра капаем! - любимый романс затянул. Он, видите ли, томится желанием облагодетельствовать нас своим пленительным песнопением. Фофан лохматый!

- Не расстраивайся... Ничего страшного не произошло. Анакса никто не знает, нас ни душа не видела. Темень на дворе какая была... - Татьяна нервно забарабанила пальцами по столешнице. - Будем впредь осторожней. А где сам виновник слухов, кстати? Я его с утра искала...

- Сгинул! - Сервананда огрызнулась. - Барсуков твой за ним приходил! Забрал с собой... Будет чертовщину развлекать, оперетты ставить в тамошнем театре... У меня плохое настроение. Непогода собирается... Я, как на зло, на пляж собиралась... Новый купальник выбирала... Все планы насмарку!

- Дождь пройдет! К обеду ветер все тучи разгонит. Вот увидишь! Что злиться напрасно?..

Сервананда бросила в сторону Татьяны угрюмый взгляд:

- Устала я... Пойду, пожалуй, спать. До обеда не буди. Мне должны позвонить... А впрочем... Не знаю, наври что-нибудь. Какая разница?.. Все равно... - И она удалилась, громко хлопнув дверью.

В обед небеса и впрямь разразились ливнем.

Набежали кустистые, серые тучи, потемнело и ледяная стена заслонила поместье от всего мира, обрушившись водопадом на заждавшуюся живительной влаги землю. Крупные капли забарабанили по крыше, били по стеклам, стегали пыльную листву деревьев, омывали столетний камень стен и моста, будоражили зеркальную поверхность реки. На миг природа вокруг перестала существовать, отдав себя во власть воды.

А когда стихии наконец угомонились, мир засиял новой, насыщенной палитрой красок.

Wed, 22 Aug 2007 04:58:36 GMT

рмарка в Великих Луках. Торгового люду понаехало. По всей деревушке, словно грибы из земли, выросли разноцветные палатки, шатры, сколоченные на скорую руку лавочки. Товару - на любой вкус: пушистые меха горностая, белоснежный песец, рыжие лисы; для знатоков - амурский тигр и бенгальский барс. Поймает пристав, оштрафует купца, но больно велик соблазн - местные барыни огромные деньги платят за диковинную шкуру, дабы перещеголять в новом сезоне на балу ненавистную соперницу своими нарядами, досадить любовнице вероломного супруга. Здесь же платья, сарафаны, костюмы: из роскошного бархата, струящегося шелка, блестящей персидской парчи и дорогого итальянского атласа; украшения из золота и платины, драгоценные камни; шляпы, вееры, батистовые платочки, тонкие чулки с отливом и туфли на любой вкус.

Рядом расположились бакалейщики и кондитеры. В воздухе изумительно пахнет пряностями и эфирными маслами. В продаже укроп и кориандр, гвоздика и ваниль, имбирь и душица; ценные масла и благовонные бальзамы, изготовленные из амириса, лотоса, жасминовой гордении, розового дерева, лаванды и иланг-иланга; лучшие шампуни из цветов нероли, тагетеса, фиалки и боронии.

В кондитерской толпится народ. В витринах громоздятся заварные пирожные с кремом, сдобные булочки, пахнущие корицей или покрытые апельсиновой глазурью, шоколадные и бисквитные пироги, украшенные розами и пурпурными сердцами, рулеты с фруктовой начинкой, ватрушки с творогом и вареньем, торты из слоенного теста с кремом. Глаза разбегаются при виде лакомств и хочется всего попробовать.

Довольные и немного утомившиеся посетители расположились в плетенных креслах да на скамьях, попивают кофе, наблюдают за суетой, укрывшись в тени кипарисов.

Здесь же неподалеку карусели. Бегает детвора, лакомится сахарной ватой, мятными леденцами и мороженым.

"К гадалке зайду... - Сервананда на секунду задумалась, приоткрыла полог шатра и заглянула вовнутрь. Молодая гадалка в длинной юбке и белой блузке с глубоким вырезом сидела возле столика с хрустальным шаром и с аппетитом поглощала эклеры. - Бред! Я не верю в предсказания..." - Сервананда развернулась и заспешила к выходу.

Куплены бутылка анисовой водки, малосольные огурцы, черный хлеб, лук и селедка. У молодежи - свои планы на вечер. Ярко горит костер, отгоняет назойливых комаров. Со стороны ярмарки доносится музыка. Молоденькая белобрысая девушка с тонкими косичками и двое верзил в мешковатых джинсах и светлых майках, обтягивающих их тугие животы, неуверенно дергаются в такт музыки, лысины поблескивают. Сервананда старается подавить улыбку. Танцоры смешны и нелепы.

- Ты не из наших? Чернявая какая... - Парень, развалившийся на траве под березой, дожевывает огурец и меланхолично рассматривает ее левую ногу, на которой поблескивает тоненькой змейкой цепочка.

- Нет, я не из ваших. Я с Ивы. Знаешь Алединских?

Парень давится, захлебывается своим напитком и долго, надрывно кашляет. Наконец, справившись с собой, заговорчески приближается к Сервананде, наклоняется и шепчет ей на ухо:

- У вас там... чертовщина водится...

- Чертовщина водится?.. - Сервананда застывает. В ее мыслях одна картина сменяет другую: ей вспоминаются частый посетитель Татьяны Пафнутий Поликарпович; кот, говорящий на шести языках и уверяющий, что он - греческий поданный и не позволит себя угнетать; звонкий смех, шорохи и приглушенные звуки патефона, которые каждую ночь доносятся с чердака; странное поведение кузины и ее назойливое желание найти клад, единственным свидетелем места нахождения которого является Пафнутий Поликарпович. И круг замыкается. Сервананда мерзнет, ежится, кутается в свою тонкую куртку, затем смело впивается взглядом в собеседника: - Чертовщина? Вздор какой!

- Нет, ты напрасно не веришь! - Парень убеждает ее. От него несет полынью и алкоголем. - Порой зло так тобой овладеет, что не замечаешь его чар. Чудеса в деревне творятся! Земля перелопачена. Грязь. Ямы. Возвращаемся мы надысь с именин, темень вокруг, а в лесу кто-то воет... Протяжно воет, уныло... Тоска за сердце берет. Холодно. Словно железный обруч душу сжимает. Чисто вурдалаки... Мы перепугались, без оглядки километра три неслись!

Сервананда тоскует и отводит свой взгляд в сторону. Доверительная беседа начинает ее раздражать. Парень, представившийся Митяем и выпивающий стопку облепиховой наливки за стопкой, настаивает на своем:

- Или вот еще, Дарина... старая княгиня... ведьмой она была! Дед рассказывал. Он конюхом у них служил. Все видел...

- ... и на метле летал, юнцов соблазнял и в искушение вводил?..

- Не остри... - Митяй усмехается. - После пожалеешь, слезы проливать будешь...

До рассвета еще три часа.

Tue, 21 Aug 2007 11:53:44 GMT

этом старинном поместье на берегу реки живет теперь Анакс. Уже вторую неделю он выбирается ранним утром из окна и спускается по стволу березы вниз, на зеленую поляну. Некоторое время он задумчиво наблюдает за семейством ёжиков, которых сердобольная Татьяна приютила прошлой осенью, и отправляется, важно задрав хвост, обследовать ближние овраги, холмы и ручьи.

"Чтобы люди не говорили, жизнь искрится приятными минутами! - Довольно размышляет Анакс, осчастливленный прихотью непоседливой Фортуны. - Не пропади Пал Палыч, ничего бы не изменилось. Жил бы так себе: скитался целыми днями, снедь добывал. А сейчас? Сплю на мягкой подушке, библиотека под самым боком - читай, не хочу! Раздолье, куда глаз не глянет. Здесь тебе и молоко ледяное, и грудинка, и лакомая рыбка".

- Вы у Пал Палыча живете? - спросила его Татьяна той злосчастной ночью на огороде. - Надо же?! Бывают совпадения.

- Какие совпадения? - отозвался Анакс. - Вы тоже у Пал Палыча живете? Я Вас не видел... - Он пытливо вытаращился на Татьяну, пригляделся и радостно воскликнул: - Знаю, знаю! Как же! Фотография у него Ваша имеется. Он все на нее смотрел, вздыхал...

Щеки Татьяны запунцовели:

- Нет, право, какие глупости! Про фотографии я не ведаю. Мы вместе работаем.

- Работали! - поправил ее Анакс. - Сдается мне, что он не вернется...

- Куда же он делся? У него дел невпроворот.

- Кто его знает? Вальпургиева ночь! Нечисть его и взяла! Зачем ночами шастать по перелескам и пустынным закоулкам?

Набравшись смелости, Сервананда выглянула из-за плеча Татьяны:

- Тебя-то что не взяла, черта окаянного? Тоже не ангел, поди... Так напугал!

- Позвольте, позвольте... - Анакс заносчиво приструнил особу, которая ему сразу не пришлась по вкусу.

- Не ругайтесь! Что вы? - Татьяна перебила. - Вы теперь без хозяина живете? Это Пал Палыча дом? Какой... ветхий... Я всегда считала, что он в городе живет...

Анакс грустно воззрился на небо, затем на знакомые четыре окна, за которыми скрывалась квартира пропавшего Барсукова, и ему стало себя невероятно жалко.

- Да, вот! - Он склонил голову и незаметно смахнул набежавшую слезу. - Так и живем-с. Впроголодь. Я даже исхудал. Пощупайте. Видите, какие тощие бока?.. И не покормит никто! Сначала холодильник какой-никакой был. Перебивались... Неделю назад приехал грузовик, рабочие в синих комбинезонах погрузили все пожитки и уехали.

Татьяна призадумалась, поглаживая непоседливого кота по голове:

- Так у нас много места... Если хотите...

- Да, хотим! Непременно! - Анакс долго не раздумывал. Он подмигнул своей благодетельнице, расплылся в улыбке и куда-то убежал, прокричав напоследок: - Вы не уходите! Я сейчас вернусь.

- Тоже мне, самаритянка! - Сервананда уперлась ладонями в свои крутые бедра. - Зачем нам кот? Какая от него польза? У нас и мышей-то нет...

Татьяна пожала плечами:

- Пусть живет! Места не жалко?.. Давай, собираем кирки, лопаты...

Когда Анакс вернулся, со шкатулкой в лапах и ковриком подмышкой, все было готово в дорогу. Лопаты лежали в небольшой тележке, рядом с брошенными викторианскими нарядами, пустым термосом и пакетами от бутербродов.

- Запрыгивайте! - Татьяна освободила место, сдвинул грязный шпатель. - Идти далеко.

Чудеса-то порой случаются - в самый неожиданный момент!

Анакс прошелся по двору. Солнце заходило. Верхушки деревьев стояли в золотистом огне лучей, а между стволами туман уже начал плести свою волшебную вуаль. Кот пробрался тем же путем в дом, последний раз выглянул в сад и порешил озарить своим присутствием кухню: проголодался.

В кухне на стуле возле окна кто-то сидел и курил. Татьяна уже спала и видела свой третий сон, ее рассеянная кузина отправилась еще вчера в соседнюю деревню на гулянку. В доме никого не должно было быть! Анакс с удивлением пригляделся. Седовласый старик, одетый в мундир с расшитым серебряными нитями бортом, заинтересованно посмотрел в ответ, спрятал в бархатный футляр трубку, громко чихнул и растворился в воздухе.

Анакс поджал хвост и бесшумно проскользнул в приоткрытую дверь, со страху так и забыв развернуться. Он медленно пятился по сумеречному коридору, по широкой лестнице, в спальню Татьяны; залез под одеяло и закрыл лапами глаза.

"С ума схожу, с ума схожу, с ума схожу..." - Он повторял эти слова долго-долго, как заклятие, незаметно проваливаясь в тревожный сон.

Sun, 19 Aug 2007 10:31:20 GMT

вухэтажный дом под крышей из темной черепицы; каменные шероховатые стены, поросшие плющом, вьюнками, диким виноградом и розами. Между затейливыми изумрудными узорами, гроздями бордовых ягод и розоватыми гирляндами - светлые сплетения окон, светящихся янтарным отблеском ночных ламп. С торца тяжелая кованная дверь с дозориной открывается на лестницу, лестница спускается игривым изгибом к реке. Белые кувшинки, камыш, пестрые цветы. Вода прохладная и ясная. Ровным слоем лежат на дне гладкие камешки. Туда-сюда снуют рыбы, проскользнет длинноногий паук, в осоке притаились лягушки. Они и не думают охотиться - разнежились и дремлют в сумеречной прохладе вечера, лишь изредка поднимают головы и лениво переговариваются друг с другом.

Вокруг ни души. Блаженная тишина, нарушаемая лишь заливистой трелью птиц, попрятавшихся в кронах деревьев. Разгар лета - пора выводить птенцов.

На другой берег можно перейти по акведуку с одинокой низкой аркой, построенному из того же сероватого камня, что и дом.

Парадный фасад дома выходит на северо-восток, в запущенный сад. Раньше на месте дома стояла небольшая хижина с покосившими от времени стенами и кустом ежевики на соломенной крыше. Принадлежала она прадеду Татьяны, человеку строгих нравов - суровому и работящему. Никто не знал, откуда он пришел. Высокий, здоровый как бурый медведь, с всклоченными патлами волос. "Оттуда", - коротко пояснял он, недовольно хмурил кустистые черные брови и показывал в сторону леса. Вот и весь сказ. Народ его побаивался, поэтому спрашивал не часто.

Боголюб Силимирович, упокой Господь грешную душу его, трудился поначалу в кузнице. Подковывал коней, точил соседям косы, тупые ножи и помогал по мелочам. Со временем разжился, поступил на службу к овдовевшей супруге князя Алединского, сраженного пулей соперника на дуэли.

Своей супруге муж оставил большие долги, троих незаконнорожденных отроков и визгливую собачонку Сесиль, с удивительной рьяностью пожиравшую все запасы съестного и без устали гонявшуюся по двору за своим хвостом. Дарина, погоревав да покручинившись, с судьбой смирилась. Уплатила картежные долги усопшего, пристроила глуповатых отроков на учебу в соседнюю губернию, продала нудную болонку нелюбимой свояченице, да и зажила себе на пользу. А со временем привыкла к новому приказчику, приголубила его и, несмотря на гнев семьи и косые взгляды соседей, сочеталась с ним крепкими узами брака.

Тем же летом они переехали на реку Иву, копейку берегли - жили скромно, но душа в душу. Обзавелись хозяйством, выстроили дом и подняли дочку, кареглазую княжну Александру с прозрачной фарфоровой кожей, алыми губами и вьющимися каштановыми кудрями - бабушку Татьяны.

Бывают такие места, где человек забывает все на свете и начинает ощущать связь с прошлым и будущим. Там, где обыденное вдруг перестает существовать, стрелка маятника замирает, и душа освобождается от груза невзгод и переживаний. Для Татьяны этим местом стал дом предков.

Каждое лето она возвращалась в него, уставшая от городской суеты и кропотливой работы, чтобы отдохнуть и вновь набраться сил: часами гуляла в лесу, скрытая могучими дубами и ясенями от любопытных взоров; сидела на берегу реки, опустив ноги в воду, и думала о чем-то своем. Порой она забиралась по винтовой лестнице на чердак, зажигала керосиновую лампу и открывала один из кованных сундуков, покрытых полувековым слоем пыли; извлекала на свет старые альбомы с поблекшими фотографиями, забытые письма, пожелтевшие свитки, свадебное платье своей прабабушки - белое с кружевами на декольте и перламутровыми жемчужинами на лифе. Так и проходили дни - в раздумьях и мечтах.

Когда же лето дряхлело, воздух становился холодным от дыхания осени, а по небу тащились бесконечной вереницей косматые сизые тучи, проливали свою грусть на землю, исходились слезами дождей, деревья ломились от фруктов: от красных яблок, спелых груш и ароматных слив. Татьяна собирала плоды в плетенную корзину и готовила впрок: варила в летней кухне пахучие варенья из крыжовника с грецким орехом, из ягод малины, смородины и клубники; готовила вишневые и брусничные компоты, пюре из персиков и абрикосов; закрывала салаты из огурцов и помидоров, вкусные блюда из баклажанов и болгарского перца. Как в былые времена.

Wed, 15 Aug 2007 09:32:47 GMT

накс выполз на крыльцо и огляделся. На улице никого не было. Прохладный ветер дул с севера, со стороны гор, задумчиво покачивал ветки деревьев, шелестел в цветах роз и гвоздик на неухоженных клумбах по обе стороны скрипящей лестницы, повидавшей многое и скрывавшей ни одну тайну. Анакс ухмыльнулся, поглядывая на деревянную лавочку, стоящую в сени осины. Прошлым летом, такой же вот неспокойной ночью, он был первым, кто обнаружил непристойные надписи, выставляющие достопочтенных жителей дома в неблагоприятном свете. Неизвестный злоумышленник, вооружившись заржавевшим ножиком, пробрался во двор и нацарапал их на спинке лавочки.

Васька с третьего этажа - прелюбодей!, Здесь была Даша Ф., Отец Сергий любит монашку Пелагею, Пал Палыч украл червонец из церковной приходской кассы. Три раза. - гласили лаконичные послания. Злодея искали, но так и не нашли. Дворник Сидор ворчал, долго сидел на лавочке в белых валенках, пытался уничтожить следы безобразия и спасти честь, как ему казалось, невинных жертв людской молвы.

Анакс пожал плечами. Он видал и не такое.

Шум становился громче, настойчивей и теперь можно было даже различить негодующие голоса и обрывки разговора. За домом на огороде ссорились. Анакс удивился. Он бесшумно спустился вниз и прокрался к забору.

- Я устала. Сколько можно копать?

- Мы только начали. Будь терпеливей. Если бы ты больше работала и меньше жаловалась, дела бы продвигались намного быстрей.

- Он ведь опять ошибся! Или забыл... Или место перепутал... Ведь сколько времени уже прошло!

- Вряд ли... Он старой закалки! Я ему верю.

- Ты такая наивная, я удивляюсь, право. Ты пораскинь мозгами, он каждый вечер по бутылке коньяка выпивает. При таком образе жизни и мы с тобой не вспомним, кто такие и что здесь делаем, а на него и подавно рассчитывать не приходится...

- Сейчас вон там, в углу возле сарая, попробуем и домой. Еще пару часов, ладно? Труд облагораживает, - Татьяна засмеялась. - Завтра отоспимся.

- Возле сарая, - не унимался темный силуэт в длинном светлом платье. - А потом за сараем... А потом под сараем... А потом в кустарнике ежевики... Ты как хочешь, а я больше не могу от соседей ночами улепетывать. В какой?.. В пятый раз на этой неделе. Так и голову сломить не трудно. Я к тебе на отдых приехала, а ты меня эксплуатируешь почище владельца плантаций. Сейчас брошу лопату, вот прямо здесь и брошу, и пойду домой.

- Угомонись. Отдохни, что ли. Сама ведь напрашивалась: "Я тебе помогу", "Мне можешь доверять", "Поделим пополам"...

- Болван твой Квадрупель! Олух Царя Небесного! - Сервананда ухватилась за бока и закудахтала со смеха. - Имя-то какое? Кто только и выдумал?!

- Клад ищите? - Анакс подобрался поближе к нарушителям покоя. - А что платья викторианские надели? Трудно ведь копать... Странные вы...

От неожиданности Сервананда уронила лопату и спряталась за Татьяной:

- Ой, мамочки... Кто тут? Может, выдра? - высказала она робко свое предположение. - Или бобер?

- Какой бобер? - вкрадчиво спросила Татьяна, прекращая копать и опираясь на черенок лопаты.

- Сухопутный... Я в бобрах не разбираюсь.

Анакс не на шутку обиделся:

- Сами вы бобры сухопутные, - пробубнил он и выполз в свет лампы.- А вот расскажу Сидору, чем вы здесь занимаетесь...

- Ой, котик! Посмотри, какой рыженький, - Сервананда рассмеялась и протянула руку.

Кот выгнул спину и тихо зашипел:

- Но-но. Вот этого я не люблю. Любуйтесь издалека! Я же не пытаюсь Вас по голове погладить или того паче - за ушами почесать. Тоже мне, взяли за моду! Так что? Клад, спрашиваю, ищите?

Mon, 13 Aug 2007 09:00:27 GMT

а окном, в непроглядной темноте полночи, раздавался равномерный стук, порой прерывающийся недовольным шепотом. Анакс насторожился, прижал уши к голове и подобрался к входной двери. Со дня исчезновения Пал Палыч все изменилось. Так бывает чаще, чем людям кажется. Просто каждый занят своими делами и не предотвратит грядущее - еще не случившееся, но уже принимающее корявые формы. Судьбу, говорят, изменить нельзя, но это - все чeпуха. Просто надо хотеть.

Сначала пропадает человек. Исчезает из вида. Теряется звук его голоса, пропадают жесты, размываются во времени черты лица. И если долго ждать и ничего не делать, то одним самым обыкновенным утром - а может и вечером, это не имеет особого значения, - воспоминание умрет. Не останется и следа: как будто и не было человека.

- Вдруг и впрямь не было?.. - испуганно произнесла Мышь и посмотрела на Анакса, развалившегося на полинявшем половие в углу спальни.

- Не болтай глупостей! - пробурчал тот в ответ и нервно зевнул. - Кушать хочется, в животе бурчит...

- А ты мышей лови, - предложила Мышь, передвигая ладью.- Шах! Мат!

Она захихикала, подпрыгнула и ловким ударом хвоста сбила черную королеву с доски. Жалобно запротестовав, фигура пошатнулась, перевернулась на бок и с назойливым грохотом покатилась вниз по лестнице.

Анакс с укором посмотрел на Мышь:

- Не можешь ты без экивоков... Каждый раз, каждый раз одно и тоже!.. Кто искать будет? Ты? Куда она закатилась? В прошлый раз полночи в подвале пешку искал. Весь пылью испачкался.

- ... и паука напугался, - покатилась Мышь со смеху. - Неудачник и будет искать! - уверенно высказалась она. - Открывай шкатулку! Я не намерена до утра ждать.

Анакс вздохнул, приподнялся и вытянул откуда-то из-под бока старую деревянную шкатулку с выцветшим акриловым пейзажем на крышке и орнаментами по краю. В ней хранилось все добро, которое ему еще оставалось. Мышь деловито заглянула вовнутрь:

- Три любовных письма, перевязанных шелковой ленточкой... Хорошо пахнут. Кусочек душистого мыла. Поздравительные открытки. Удивительно, что Пал Палычу кто-то писал... Пакетик арахиса. Огрызок голландского сыра. Пять разноцветных пуговиц. Какая-то книжка. Анакс, зачем тебе это все? С поэзии особо сыт не будешь...

- Петрарка. Сонеты. - значительно прошептал рыжий кот и прижал старый потрепанный томик к груди. - Самое первое издание!

- А давай продадим? В старом городе есть антиквариат. Или в ломбард сдадим. Сколотим небольшое состояние? Колбасы накупим... Баранок...

- Мещанский вы, мыши, народ. Пошлый. Не понимаете наслаждения литаратурой. Вам лишь бы желудок набить...

- Да! А вы, коты, работаете не покладая рук... Интеллектуалы... Профессора... Как же! - Мышь гордо вытянулась по струнке. - Я возьму пуговицы.

- Орехи лучше... - предложил Анакс. - У тебя дети. Кормить надо.

- Какие дети? - искренне удивилась Мышь, но, спохватившись, закивала головой. - Да, детей надо кормить. Трудно с ними - растут быстро, шалят, не углядишь.

Кот прищурился, глянул на соседку исподлобья:

- Беги-ка ты отсюда, пока я в добром расположении духа... Никакой от тебя пользы... Только и врешь беспрестанно...

Мышь пожала плечами и, прихватив сыр, убежала в норку.

Анакс же потянулся и, не спеша, отправился вниз по лестнице - искать потерявшуюся королеву. Здесь-то он и услышал подозрительный шум с улицы.

Tue, 12 Jun 2007 11:09:19 GMT

а улице уже становилось прохладно. Майский день клонился к закату. Пестрые тюльпаны, фиолетовые лилии и желтые нарциссы красовались в лучах весеннего солнца и предавали городу особый шарм. Можно было прямиком отправиться домой, не дожидаясь трамвая. Робко ступать по охлажденным камням тротуара, любоваться лужайками и наслаждаться густым, тяжеловатым запахом каштанов, растущих вдоль дороги.

И если ей сегодня повезет и на улице не будет случайных прохожих, то можно даже попробовать сорвать пару цветущих свечей, которые растут так высоко. Татьяна заметила, что если их сразу же поставить в свежую воду, то они некоторое время живут и расточают по квартире ни с чем несравненный аромат.

Квартирой Татьяна была довольна. Пятикомнатный мезонетт под самой крышей из красного кирпича, с видом на фруктовый сад и высокую колокольню пустующей гугенотской церкви из тех давно минувших дней, когда в Сан Пеллегрино жили заезжие купцы и торговцы из Европы, и в узких переулках, многочисленных лабиринтах, запутанных переходах квартала раздавалась иноземная речь: певучая итальянская, шороховатая польская, грубоватая арабская, звонкая португальская, древняя ирландская и поэтичная персидская. Почти что - Вавилонское столпотворение.

Из французов в квартале остались лишь старый сапожник, вдовец мосье Тьери, да владелица кондитерской на углу Венецианского проспекта, супруга бывшего архивара библиотеки мосье Эбера, покинувшего свою благоверную и поспешно уехавшего искать запоздалое счастье на золотых приисках с молоденькой, ветреной мадемуазель Каплан. Мадам Эбер, полная веселая женщина с густой копной медных волос и веснушками по всему телу, особо не переживала. Узнав про любовные похождения супруга, она всплакнула, подала ему на ужин позавчерашний рыбный суп. Выгнала спать на крыльцо, но быстро успокоилась - и даже как-то воспряла духом.

Она помогла архивару собрать вещи, уложила в изношенные чемоданы пальто и меховые шапки, купила ему два дешевых билета до Урала, помахала рукой с перрона и завела себе сразу трeх любовников из местных студентов: долговязого застенчивого Брайана с голубыми, как небосвод, глазами, придурковатого остолопа Вацлава из Варшавы да подмастерья мосье Тьери, смешливого Оскара, такого же веснушчатого, как и она сама. С тех пор жизнь мадам Эбер стала налаживаться, она похорошела. Была приветлива и разговорчива.

Итальянцев представлял неизменный патер Джиовинаццо. Казалось, он совсем не старел; время, обращавшее все в прах, обходило его стороной и даже слегка побаивалось. Вот уже больше сорока лет возглавлял он католическую общину города, но выглядел все таким же бодрым и неутомимым. Патер Джиовинаццо крестил, венчал и отпевал.

Он был высоким, худым стариком в черной сутане и модных кедах, надетых на полосатые носки грубой шерсти, которые мастерски вязала сестра Элизабет.

Обычно, в свободное время, патер сидел на лавочке в сени церкви, вел теологические беседы с дворнягами или кормил хлебными крошками голубей. Но не в тот вечер. В тот вечер лавочка так и осталась пустой, а животные - голодными и без занимательного рассказа о далекой родине патера Джиовинаццо, Сицилии.

Mon, 21 May 2007 06:29:47 GMT

илиана отложила книгу с позолоченным переплетом и виньетками на обложке и выглянула в окно. "Где же она? Обещала быть в два, а уже полтретьего. Нельзя раcчитывать на эту забывчивую козу". С улицы раздался скрежет тормозящего грузовика, громкий галдеж пешеходов и ворчанье. Распихав толпу локтями, Евстигнея ворвалась в кафе, бросила свою потрепанную авоську возле стула и поцеловала подругу в щеку:

- Как дела, Лил? Давно ждешь? Извини, я все тороплюсь-тороплюсь...

- ... и никуда не успеваешь? - понятливо закончила Лилиана.

- Да! Так оно и есть! Будни современной деловой козы...

Лилиана улыбнулась:

- Деловой? Ладно тебе красоваться. Мне бы дела такие. Ночью в окно выглядываешь да мечтаешь, утро все продрыхнешь, после обеда на чердаке мемуары пишешь... Накормят тебя, напоят, спать уложат. Какие заботы?

Евстигнея вздохнула:

- Это тебе только кажется, что у меня все просто. Трава на чужой поляне всегда зеленей... Скажу тебе по секрету, жизнь юного писателя полна творческих блокад и бюрократических препятствий на пути к самореализации. Каждый норовит тебе камень подбросить, каждый старается палку в колеса вставить.

- Каких же препятствий?

- Вот, например, - Евстигнея задумалась, - трудно в наше время найти издателя. Каждый мнит себя творцом и гением, а сам едва писать умеет. Ручки трясутся, к перу не привычные. Главное ведь - связи. Никого талант не интересует. Есть знакомства? Есть возможности? Все предельно просто. Тебя опубликуют. А нет... На нет и делов нет.

Неожиданно она прервала свой монолог и устремила любопытный взгляд на привлекательную молодую женщину, заходящую в кафе.

- Сейчас вернусь, минуточку...

Татьяна выглядела очаровательно, как всегда. На ней была светлая блузка с перламутровыми пуговицами и брюки чуть ниже колен, подчеркивающие изящную округлость бедер. Шелковистые каштановые волосы падали легкими волнами на плечи.

- Плюшку с ревенем и клубникой, две булочки с корицей и кусочек шоколадного торта, - обратилась Татьяна к приветливой продавщице за прилавком.

- Как обычно, черный кофе?

- Да.

Кто-то робко тронул ее за плечо и Татьяна оглянулась.

- Евстигнея! - Татьяна попробовала заставить себя улыбнуться, но улыбка получилась кривоватой. Отступать было некуда.

Назойливая коза вот уже семь недель допекала ее своими мемуарами, неизменно демонстрируя три печатные страницы и сетуя на судьбу юных писателей. Пару раз она даже навещала ее дома, подолгу сидела на лавочке и приставала с ненужными советами к прохожим.

- Вы сегодня особенно хороши, Татьяна, - закокетничала Евстигнея, в надежде заполучить согласие Татьяны на публикацию дорогих ей воспоминаний.

- Евстигнея, я ведь Вам говорила: обратитесь к Пал Палычу. Лучше даже, к лектору книжного дома. Позвоните по телефону и договоритесь о встрече. Я ничего не могу для Вас сделать.

- Но Вы же работаете т-а-м, - настойчиво шептала коза и незаметно отталкивала левым копытом двух смешливых подростков, стоящих за Татьяной в очереди. - Можете ведь поговорить с н-и-м-и? Все объяснить... Я сама стесняюсь...

- А манускрипт готов?

Евстигнея засмущалась и выволокла на свет слегка помятые листы:

- Почти... Еще немного осталось... страниц триста-четыреста... доработать... отредактировать... написать...

Она густо покраснела и закашлялась.

- Так пишите, пишите... дорабатывайте... Вам придется что-то предъявлять, - быстро произнесла Татьяна, прихватила пакет с лакомствами и, попрощавшись с Евстигнеей, поспешно покинула кафе.

Mon, 21 May 2007 06:25:03 GMT

Белым по белому.

I

ЕСЛИ ДОЛГО ПЛУТАТЬ ПО узеньким пустынным переулкам старого города, глазея по сторонам или рассеянно любуясь витринами магазинов, то рано или поздно дорога приходит паломника к дому на улице Цветущих Каштанов.

Есть в этом неприметном доме что-то особенное, притягивающее. Снаружи он выглядит совсем незатейливо, - со своими бежевыми стенами, классическими линиями фасада, арочными окнами, покатой черепичной крышей и запущенным палисадником с белыми амариллисами, розами и резедой.

Раньше весь первый этаж занимало реставрационное ателье семейства Сальери; но вот уже семнадцать лет, как особняк пустует.

Люди поговаривают, что проклятие лежит на нем.

А началось все с Гаэтана.

***

Гаэтан Сальери, знойный мужчина лет тридцати с черными, как воронье крыло, волосами, карими глазами и строгими чертами лица, появился в городе внезапно. Одним мартовским утром он просто стоял перед воротами городской цитадели с саквояжем в руке и помятым свертком подмышкой.

Осмотрев внимательным взглядом построение, Гаэтан спросил у торопящихся на рыбный рынок торговок дорогу к ратуше и неспеша пошел вниз по Липовой аллее, на которой в здании библиотеки вот уже седьмой год располагался местный муниципалитет во главе с бургомистром Антуаном Конти, пожилым отставным полковником со слегка одутловатым лицом, красным, похожим на пятачок носом, рыжеватыми волосами, которые он с наивной тщательностью зачесывал на лысину, и круглым животом.

Честно сказать, бургомистр из полковника был никудышный. Его никто не боялся. Даже застенчивые дворники в оранжевых ботинках надменно поглядывали на него, устраиваясь для очередной демонстрации своего недовольства на площади перед ратушей.

Горожане часто забывали позаботиться об элементарном. Они не подавали заявления на продление паспортов, не принимали вовремя гражданства, уезжали в гости без визы, не давали новорожденным имена, из-за чего они часто терялись в детском саду. Одним словом: горожане всячески создавали себе и государству лишние проблемы.

Но Конти никогда не унывал и не ругался; он обладал веселым нравом, поэтому был люб своим подчиненным, и они верили его пустым обещаниям и исправно выбирали в бургомистры каждые четыре года.

Гаэтан целых шесть часов о чем-то разговаривал с законным представителем власти, шутил и очаровывал его комплиментами. Он вышел на крыльцо муниципалитета уже почти перед самым закрытием, хищно улыбнулся невидимому недругу и походкой довольного человека направился в пансион "У Мадам Дебюсси", который ему рекомендовала полноватая секретарша в сером платье с потертыми кружевами на воротничке и в высоких зашнурованных ботинках, сидящая за черным столом в холле ратуши и небрежно приветствующая посетителей.

Вечером за ужином бургомистр, вкушая жаренные артишоки с соусами, суп-крем из шампиньонов и закусывая трапезу эклерами с ароматным чаем, рассказал своей любопытной супруге о нежданном посетителе.

- Знаешь ли, свет мой Жозефин, сегодня случилось, что необыкновенное. Вернулся я после обеда, раскурил сигару. Сейчас, думаю, отдохну часок-другой, почитаю газету, узнаю, что новенького на свете. Вдруг - стук в дверь. Я решил, что это мадемуазель Каплан. Она постоянно жалуется, что не хватает денег и требует добавки.

- Ныне всем не хватает денег, - встряла супруга бургомистра. - Ты не отвлекайся на детали, Антуан. Что произошло?

- Так вот, - продолжил бургомистр. - Я сразу решил пресечь попытки мадемуазель выпросить у меня лишний червонец, встаю из-за стола, говорю строго: "Мадемуазель Каплан, денег нету, нету и не будет. Так и знайте. Я устал от Ваших жалоб". Тут дверь открывается и заходит неизвестный господин. Одет модно, не по-нашему. Фрак дивного пошива, брюки со стрелками. Да и говорит как-то чудно, по-столичному, все последний слог тщательно выговаривает, с каким-то присвистом. Точь в точь, как поляк Симирицкий, который приезжал к жене бакалейщика, помнишь? Я, уведомляет он меня без обиняков, мог бы отреставрировать вам цитадель. К делу этому я привычный, опыт имеется. Цитадель у вас древняя. Видно, не один бой выстояла. Стены совсем ветхие, разваливаются. Башня покосилась, шпили все ржавые, двери в петлях болтаются. Жалованья мне много не надо, у меня душа лежит.

Мадам Конти прижала к груди руки, дыхание задержала. Редко в городе происходило что-то дух захватывающее, а о моложавых франтах в этих сонных краях и подавно ничего слышно не было.

- Франсин-то наша на выданье,- прошептала она почти неслышно.

Но Франсин, дородная белобрысая барышня лет двадцати восьми, с бледными серыми глазами, тонкой ниточкой бровей, вздернутым носом и розоватыми губами, все же услышала, зарделась вся, захихикала.

- Ну, маменька, прошу Вас...

- Что "маменька"? Подумать надо о своем будущем. Вот умрем с отцом. Совсем одна останешься. И позаботиться о тебе некому будет, о кровиночке.

- Да погоди ты умирать, - прервал ее несколько грубовато бургомистр. - Все ты драматизм разведешь, где его нету и не предстало быть!

- Папенька, ты рассказывай про незнакомца, - поддакнула засидевшаяся в девках невеста и опять зарделась.

- Что там размусоливать долго? Дал я ему свое слово, что жалованье небольшое получит, что, возможно, даже с квартирой подсоблю. Пусть себе работает. Авось не обманщик. Будет в городе человек ценный.

За тем ужин был закончен и добропочтенная семья Конти отправилась на ночлег. Каждый со своими думками.

***

Гаэтан же в городе и впрям прижился. Обосновался в небольшом доме, том самом, что на улице Цветущих Каштанов. Завел среди горожан верных друзей, знакомых, щедрых доброжелателей. По воскресеньям его частенько можно было застать в церкви, благоговейно склонив голову пред алтарем. Лишь старый священник-сицилиец, патер Джиовинаццо, относился поначалу к новому прихожанину с подозрением, которое все же сменилось искренней симпатией сразу после того, как Гаэтан справил святому отцу новый дом с просторной гостиной и большими окнами на три стороны.

По весне, когда природа проснулась и зазеленела, а фруктовый сад за церковью покрылся белыми цветами, зазвенели колокола. Бургомистр справлял свадьбу своей единственной дочери. Разряженная в белое парчовое платье невеста довольно улыбалась и постоянно хватала торжественного жениха за рукав сюртука, чтобы удостовериться, что неожиданное счастье ей не пригрезилось. Довольная маменька Франсин, приодетая в свой лучший наряд, тайком вытирала слезы и с умилением глядела на пару. "Вот пойдут внучата", - думала она втихомолку и поправляла фату невесты для фотографической карточки. Чтоб все было безукоризненно.

За свадьбой последовали будни, время пролетело быстро в любви да согласии и спустя полтора года Франсин разродилась очаровательной девочкой с выразительными карими глазами, курчавыми, черными, как воронье крыло, волосами и круглым личиком с ямочкой на подбородке.

- Красавица! Вылитая мать, - всхлипнула новоиспеченная бабушка и уложила внучку в мягкую колыбельку. Счастью ее не было предела.

***

Исчез Гаэтан так же внезапно, как и появился.

Он просто не вернулся домой.

Опечаленный тесть объявил розыски. Полиция с собаками, соседи и друзья Гаэтана, добровольцы с факелами искали его везде: по городу, в заброшенных районах, куда не ступала нога добропорядочного жителя города, в березовой роще на окраине, даже в одиноком омуте с темными водами. Все без результата.

Полгода спустя Франсин перестала надеяться. Ее взгляд потускнел, она срезала свою длинную косу, раздала одежду бедным, надела траурное платье и грубые чулки и замкнулась в одиночестве, никогда не покидая горницу.

Лишь один раз в году она наряжалась в свое свадебное платье, убирала волосы и приводила в порядок лицо. По утру она усаживалась на крыльце, согретом весенним солнцем, и сидела неподвижно до самого заката, печально вглядываясь в даль. И когда на горизонте вдруг появлялся мужской силуэт, Франсин оживала, вскакивала и,разочаровавшись, грустно вздыхала. Поникнув духом, она заходила домой и обрывала листок в календаре: 30 апреля, день, когда пропал Гаэтан.

"Франсин сошла с ума!" - шептались непоседливые мальчишки, но не смели выговорить безжалостный приговор вслух. Боялись. Да и жалко им было овдовевшую некрасивую дочь бургомистра.

Вскоре пропала и Франсин. "Утопилась, - утверждали мудрые старухи. - С тоски руки на себя наложила. Не захотела жить одна. Без колдовства не обошлось..." И незаметно косились в сторону омута, кивали головами.

II

Мари, дочь Гаэтана, тем временем подрастала.

- Радость моя, Мари, - обратится к ней бывало бургомистр, положив библию на край стола и тяжело поднимаясь со стула. - Ты бы пошла на улицу. Погляди, какие погоды стоят. Воздух прозрачный, аж звенит. Каштаны, каштаны цветут. Порезвилась бы с подругами. Кукол бы своих наряжала, на перегонки бегала, в прятки играла. Зачем угрюмой дома с нами, стариками, сидеть? Детство, Мари, пролетит - не заметишь.

Мари лишь насуплено смотрела на деда и молчала, поглаживая своего пушистого кота за ухом.

***

Рисовать она больно любила. Больше всего на свете. Восковыми карандашами на пастельной бумаге, густой гуашью на шероховатом ватмане, акварелью на цветном картоне, акриловыми красками на грунтованных полотнах. В руках Мари оживали кисточки и карандаши летали с легкостью над светлым пространством, создавая сказочные миры.

Живописные государства, которые парили высоко над землей в лазурном небе, удерживаемые крылатыми драконами с длинными хвостами и белогрудыми птицами; города на дне морей, где царил Посейдон и люди ходили вверх ногами, а вместо лиц у них были головы рыб - длинноватые и плоские, узкие и широкие, как колесо; невиданные леса, где никогда не восходило солнце и дикие звери существовали в темноте без радости, тепла, без света.

Иногда Мари рисовала пейзажи: горные луга, озолоченные шариками одуванчиков, с пестрыми бабочками и стрекозами, порхающими над цветами. На лугах паслись стада коров, охраняемые важными собаками, а под зеленым кустом возле ручья спал пастух, сдвинув свою помятую кепку на лоб; океаны с бушующей водой и свирепыми волнами, разбивающимися о скалы. Иногда ей мастерски удавались портреты удивительной красоты и проникновенности: с полотен, как живые, глядели юные барышни, возвращающиеся с шумного балла, влюбленные семинаристки со строгими прическами и волнующим огоньком влюбленности в глазах, кокетливые любовницы, спешащие с первым лучиком восхода домой к пожилому супругу, увлеченные забавами дети и задумчивые взрослые.

Мари творила вдохновленно и с упоением. Зарождающие чувства и проходящие невзгоды, робкие прикосновения ветра и благодатную влагу дождей, холод метелей и нежность возвращающихся из далеких краев птиц, трепетность летней ночи и багровую красоту зари.

Белым по белому...

Wed, 16 May 2007 04:25:30 GMT

маю месяцу мы наконец переехали, - в новый деревянный дом у реки. Необыкновенной была прошедшая зима. Сначала долго не падал снег, дул сильный ветер, ломал тонкие ветви деревьев, носил в колдовском танце по дорогам гербарий опавшей листвы: медные, бордовые, оранжевые листья осин, кленов и тополей. Неожиданно - заморозки; за ночь земля как пропала, утонула под пушистым слоем снега.

Злая наступила зима, суровая. Мороз гулял по сугробам, заглядывал в заиндевевшие окна, пробирался назойливым сквозняком сквозь щели в стенах; гудел в темноте, тоскливо звал свою верную спутницу метель. По ночам выли волки. Никто не осмеливался податься в лес за дровами. Задерёт хищник лошадь. Страшно.

А детворе все радость, все забава. Наденут тулупы овечьи, валенки, шапки меховые, да гурьбой на замерзшее озеро. Или с горы на санях кататься. Снеговиков налепят, крепость построят высокую и ну в снежки играть. Щеки у них раскраснеются, - жарко. Все нипочем.

Я же ужасно мерзла. Не принимает душа холодов и пурги. Одно спасение на печи. Укроешься одеялом, примостишься поудобней да уснешь под равномерное тиканье будильника. В новом доме и печи-то нет, один камин.

Весна явилась на суд заждавшихся сельчан так же внезапно. Вечером я бросила прощальный взгляд на запорошенную дорогу, а утром светило солнце. Яркие, благодатные лучи ласкали закоченелый лик земли. Весна пришла. Растопила снег, согнала его с гор в долину, наполнила сонные ручьи водой, освободила реки от оков, согрела своим дыханием деревья, и вскоре появились первые цветы: подснежники, лютики, колокольчики ландыша...

Галина заглянула Евстигнее через плечо и насмешливо улыбнулась:

- Все пишешь?

- Вестимо, пишу. Не мешай, прошу тебя. Казалось бы, в новом доме, где больше места, легче найти уютный уголок и провести немного времени наедине с собой, отдыхая от серости будней в томных раздумьях.

- Так ты и нашла себе уютный уголок... Весь чердак заняла... Куда уж больше места!

- Не ценишь ты меня, - привередливо забубнила себе под нос Евстигнея. - Я ведь, можно смело сказать, полноценный член общества, существо тонкой душевной организации, не лишенное разума. Меня даже звали... как его?.. в Mensa. Но я не пошла. Из принципа не пошла, ибо презираю возвышение одного здравомыслящего существа над другим.

Евстигнея начинала входить в свою роль и, признаться по совести, ей просто нравился собственный голос и изящная манера выражаться.

- Мне нужен покой, тишина. В сарае я не могу. Ты вот сама пыталась в сарае жить? Нет! Даже в старом доме, где жила? Правильно - в горнице. На постели спала мягкой. А я...

- Нет уж, послушай, - перебила Галина унылую речь козы. - Когда ты в сарае жила? Вечно в сенях околачивалась, пирогов требовала да подушек на лебедином пуху.

- Ты все таки иди, Галина, иди, - обидилась Евстигнея. - Знай совесть. Не мешай творческому процессу. Пора уже об обеде подумать, скоро малый из школы прибежит. Что на обед-то?

- Ты же на диете последние три часа пребывала?

Евстигнея поглядела на хозяйку, вставила в старенькую печатную машинку "ундервуд" новый лист бумаги, на секунду задумалась и продолжила сочинять свои мемуары - в гордом молчании.

Wed, 25 Apr 2007 06:20:09 GMT

очь та не отличалась от ночей, в Лету канувших. Не было роковых знамений. Не было мудреных знаков. Молчали оракулы. Ничто не предвещало капризов Фортуны. Так же светила луна. Так же мерцали звезды. Темным было полотно небес, - нежным, как персидские шелка. Спокойной была живописная долина, отдыхающая под вечным куполом от дневной суеты.

Змейкой извивалась река, тихо журчала вода, переговариваясь с нимфами и наядами. Перламутром переливался снег на вершинах гор. Испугавшись резких шорохов, вспорхнула из кустов черники стая птиц, поднялась в воздух.

Одни почивали, другим снились безмятежные сны, - яркие и пленительные. Третьи мучились бессонницей, горевали, печалились, вкушали радость, лелеяли мечты, с нетерпением ожидали, когда займется заря; когда Селена, богиня луны, сойдет с небосклона и на востоке розоперстая Эос зажжет утреннюю звезду, когда раскроет она врата дворца бога солнца Гелиоса и польет землю жаждущую росой из золотого кувшина.

Анакс поднялся с пола и неспокойно огляделся. Это был всего лишь сон; странный, неспокойный, лишенный видимого смысла сон. "Надо же, - усмехнулся он. - Больше никаких стихотворных излияний Пал Палыча! Приснится белиберда... лошадь на дереве... с носком... или... нет, лошадь-таки была... Расскажи кому, засмеют. Не плохо бы пожить в том раю: ни трудиться не надо, ни беспокоиться, ни заботиться о будущем своем. Все готово, все тебе в угоду, все тебе на радость. Какая идиллия".

... И никто не заметил, а если и заметил, то не придал значения, что в ту ночь почти все проснулись, когда на улице еще царила темень; что всем снился один сон, манящий уставшую душу своей гармонией и тишиной.

Мышь в теплой постели, которую она устроила в ржавой банке с наклейкой "шпроты", потеплей закуталась в одеяльце, повернулась на другой бок и задремала. Руди зевнул, поправил подушки и мирно захрапел в своей каморке. Высунул голову из-под панциря Черепах, глянул на посапывающую рядом Полину, выгнал из палатки двух улиток и снова - на боковую. На другом конце города встала и Татьяна. Ей тоже не спалось. Но о ней немного позже.

Анакс потянулся, потрогал лапкой пустую мышеловку, недовольно побурчал и решил проведать Пал Палыча.

"Где же мы, сударь, гуляем до утра? Опять за юбками волочемся?.. Какой ловелас", - подумал он, не застав хозяина дома. В спальной комнате на кресле и на стульях, на подоконнике и на полках старого платяного шкафа валялась скомканная одежда, возле кровати - небрежно брошенная обувь. Анакс забеспокоился. Он давно приметил, что с Пал Палычем творилось неладное, доселе небывалое. Он стал рассеянным, часто забывал накормить своего питомца, а порой прогуливал работу, бесстыдно врал и пропадал неизвестно где по несколько дней. По возвращению же был мил и приветлив.

Анакс поглядел в коридоре, заглянул в маленькую кладовку под лестницей, поднялся на чердак и проверил еще раз кухню. Пал Палыча нигде не было.

Tue, 24 Apr 2007 12:17:56 GMT

умеречный мир просыпался. Тихо зашелестела листва деревьев, заухал филин, а в траве пробуждались цикады и затягивали свои песнопения; стрекотали уныло. Старики рассказывают, что Зевс тому виной: давным-давно по просьбе рассеянной Эос он сделал Титона бессмертным, но не одарил его вечной молодостью.

Времена пролетали, терялись в бесконечном водовороте ушедшего навсегда и обольстительный отрок становился все дряхлее и дряхлее. Разум его помутился, свет очей потускнел, глубина голоса истощилась и завяла красота лика, покрываясь сетью морщин, - вскоре он совсем ссохся и превратился в цикаду.

"Вот и верь чарам женским, - фыркнул презрительно Анакс. - Ветряные создания, достойные дщери Евы! Они чаруют безумца мгновением наслаждения, мигом трепетной страсти и пылкого томления; искусно завлекают в сети свои, сплетенные из коварства и притворной любви; вдоволь испивши нектара жизни, бросают изнеможенного возлюбленного на произвол судьбы..."

"Пожалуй, я нигилист", - гордо подумал шкодливый кот, любивший покрасоваться и впечатлить. Пусть даже никто этого не видел.

Анакс прислушался к тихой беседе двоих и задумался. В этом сказочном краю, казалось, все возможно, поэтому он нисколько не удивился, когда признал в ночных гостях, потревоживших его покой, Пал Палыча Барсукова и Лошадь. Анакс прокрался к столу, отведал блинов со сметаной, закусил красной икрой и притаился за стволом кипариса, довольно мурлыкая.

Пал Палыч был на удивление бледен и растерян. Его волосы слегка спутались. Темный костюм помялся, а на ноге красовался ботинок с дырявой пяткой. Лошадь, как ни в чем не бывало, вязала носок. В медном сиянии луны она была даже красива: густая грива, шелковистые бока, пушистый хвост. Глаза Лошади, два черных граната, поблескивали и горели неудержимым огнем истины.

- Нет, судьбы не существует, - настаивал Пал Палыч грубовато. - Какую чепуху, Вы, сударыня, несете! Н-е в-е-р-ю. Не верю, право. Я всегда стремился к идеалам, не просил о помощи, не зависел от благосклонности чужаков, не надеялся на Всевышнего. Захотел пошел по этой дороге, захотел по той...

- Ты погоди, Пал Палыч! Какой ты прыткий! Не торопись... Успеешь разнобраться во всем... Узнаешь, по какой дороге пошел... Где плутал... Куда пришел... - Лошадь замолчала, подыскивая слова. - Они не явные, силы эти. Не всяк к их созерцанию способен, - спокойно объясняла она. - Человеку кажется, что он одинок, что ступает нога его по краю пропасти, еще один шаг - и бездна поглотит его, завладеет мыслью, вздохом, пронзит своим холодом сердце и покроет вечным льдом душу; а потом расходятся тучи и путь становится ясней, воля - крепче.

- Гроза прошла, - ухмыльнулся недобро Пал Палыч. - Вы из метеорологов, дражащая?

Лошадь вздохнула, бросила в сторону циничного собеседника строгий взгляд и спокойно продолжила:

- Не всегда мы понимаем истинную причину происшествий. Часто смысл остается уму недоступным. Значительное ускользает взгляду, ничтожное становится фиксовой идеей. Вот, к примеру, Анакс...

Анакс выглянул из-за дерева, покрутил недоверчиво головой и решил, что прятаться смысла нет. "Все-то она знает, - какая пренеприятнейшая особа". Он горделиво задрал хвост, покинул свое убежище и присоединился к дискуссии, усевшись на всякий случай подальше от Пал Палыча.

Пал Палыч покосился: "Только его не хватало для полноты картины".

- Вот, к примеру, Анакс - Лошадь кивнула в сторону любопытного кота, - вспомнил легенду о цикадах, по сути рассудил про меланхолию и коварство, но не заметил впопыхах, что порой цикады являются еще и символом бессмертия, предвестниками потусторонней жизни...

Анакс убедительно закивал, а Пал Палыч вконец рассердился и хотел возразить, как вдруг Лошадь заметила бледного юношу, облаченного в белые одеяния.

- Эх, опять я заболталась, а время на месте не стоит, торопится. Вот и Исрафил с эликсиром забвения. Пора, Пал Палыч, пора!

И тут Анакс проснулся...

Mon, 02 Apr 2007 17:17:00 GMT

Herz, mein Herz, sei nicht beklommen
Und ertrage dein Geschick.
Neuer Frühling gibt zurück,
Was der Winter dir genommen.

Und wie viel ist dir geblieben!
Und wie schön ist noch die Welt!
Und, mein Herz, was dir gefällt,
Alles, alles darfst du lieben!¹

же начали гаснуть звезды, и небесный полог зазолотился великолепием рассвета, когда Пал Палыч возвращался домой. Он шагал по пыльной дороге, немного усталый, и разговаривал с самим собой. Временами казалось, что он вовлечен в азартный спор: он останавливался, оживленно разводил руками, почесывал лысину и все убеждал, убеждал, убеждал. Рыжая белка недоуменно поглядела на путника, сжала в лапках орех и спряталась в дупле, где посапывали три маленьких бельчонка. Особого значения она этой встрече не придала. Мало ли, всяк люд блуждает поутру. Всех разве разглядишь?..

Пал Палыч слегка призадумался, когда увидел, что в его опочивальне мерцает свет. "Эх, старею. Рассеянный стал". Он притих, ускорил шаг, и не замечая окружающей его красоты, поспешил домой.

Природа же возрождалась диковинными росписями весны. В гуще дубровника нестройным хороводом птицы заводили свои песни. Мелодия - немного грустная, немного меланхоличная, но полная радости и благодарности к жизни, - витала в прозрачном воздухе. Роса переливалась и горела на листьях ландышей и алых лепестках мака в лучах восходящего солнца. Долина, которая еще недавно была покрыта серым снегом, ожила и уподобилась гобелену, расшитому яркими цветами и изумрудной зеленью травы.

Коллеги по работе и знакомые поразились бы изменениям, происшедшими с Пал Палычем в эту апрельскую ночь. Его глаза лихорадочно блестели. Тонкие губы касалась едва заметная блаженная улыбка. Мысли метались в голове и будоражили воображение. Даже грузное тело двигалось с неприсущей заунывному руководителю правления грацией. Он вбежал по скрипучей лестнице и, воровато удостоверившись, что соседи не наблюдают за ним в столь ранний час, проскользнул в затхлую темень коридора. В апартаменте было необычайно спокойно.

Пал Палыч прикрыл окно, задул лампаду и бросился на кровать, не скинув плаща. Такого с ним еще никогда не случалось. Утомленный ночными происшествиями Барсуков сомкнул веки и мгновенно забылся сном.

На кухне сладко посапывал и Анакс. Он все еще лежал, свернувшись пушистым клубком на студеном полу, но теперь нисколько не боялся. Страх покинул душу и затаился на чердаке, - среди вековой пыли и причудливых вещей, про которые давно позабыли их хозяева. Порой кот подергивал лапами и лениво шевелил хвостом. Ему виделось что-то волшебное.

Если бы кто и заклинал Анакса поведать уху любопытного слушателя все красочные подробности, он не сумел бы. Сновидения были неуловимыми. Анакс сидел на радуге, устремив взгляд в лазурное небо. Был полдень. Солнце стояло высоко и походило на кусок ветчины. Анакс вздохнул и задумчиво опустил лапу в белоснежную невесомость облака, проплывающего мимо. Облако оказалось мокрым и жирноватым. Анакс облизнулся - сливки. Будь другой кот на его месте, он растерялся бы и от удивления очнулся, но Анакса устрашить невозможно. Он вцепился когтями в легкое облако, всласть напился живительной влаги и, утерев мордочку, окинул взором поляну внизу.

"Какой поразительный край", - заметил шепотом Анакс, ухватился за желтый бок радуги и, замурлыкав, скатился на землю. Перед глазами мелькали картины потрясающей красоты: вдали виднелись холмы, покрытые сахарной ватой; между ягодными кустарниками сновали по делам мармеладные ящерки, а над колокольчиками с пыльцой из сливочного варенья летали полосатые пчелы и янтарные как мёд бабочки; реки были наполнены густой сметаной, а ручьи - прохладным парным молоком. На берегах стояли праздно украшенные столы. "Для кого этот пир? - не переставал удивляться Анакс. - Ведь никого нет кроме меня".

Взгляд кота загорелся аппетитом при виде яств, которые невидимые жители приготовили гостю. Он с жадностью накинулся на рыбу с пряными специями и кедровыми орехами, на нежное мясо цыплят, грибной суп и теплый пшеничный каравай.

Плотно подкрепившись, Анакс отполз к берегу, прислонился к стволу, сложил лапы на округлившемся брюхе и впал в дрему.

Меж тем клонило к вечеру. На мягком мху неподалеку устроились два собеседника и оживленно пререкались. Анакс отогнал назойливого комара и протер глаза. Явление не пропало.
____________________
¹ "Buch der Lieder: Die Heimkehr", Heinrich Heine