Geschichten · aus · dem · Weinkeller

сю ночь напролет Татьяна работала. Переводила стихотворения танзанийской поэтессы Эмили Векунду с суахили на русский. На столе в рабочем кабинете - творческий беспорядок: компьютер включен, потрепанная рукопись сборника "Сновидения одиночества" лежит возле лампы, два тома орфографического словаря суахили - английский в обработке Замани Дафу-Сенгор теснятся на подоконнике возле букета из пионов и фиолетовых астр, поставленного в простую стеклянную вазу; скрепки, перья, красные чернила, клочки светлой бумаги.

Пасмурный рассвет едва начал заниматься, задребезжал тусклым заревом над покрытыми снегом шапками гор, когда Нанда вернулась с ярмарки. Забросила по углам свои красные дорогие туфли с золотистой пряжкой и высокими каблуками, раскидала по всей зале обновки и уселась, насупившись, в кресло, - начала перелистывать книги в поисках иллюстраций, вздыхать и демонстративно охать.

- Ты не в духе? - Татьяна не вытерпела, отложила ручку в сторону и повернулась к кузине, чтобы выяснить причину ее неудовольствия.

- В духе, не в духе... - Сервананда заерзала. - Где Квадрупель? Не объявлялся сегодня? Вся губерния знает про наши вылазки... Идет молва, что привидения нынче по трое гастролируют и фальшивым фальцетом арии голосят...

- Чем тебе Квадрупель опять не угодил?.. Он нас вечером навещает... Что случилось?

- Ничего не случилось! Пока... Догадываются люди, что необычайное творится... Вурдалаки ночами в глуши лесов воют, прохожих распугивают...

- Какие вурдалаки?

- Ну, какие вурдалаки бывают? Соображай быстрей! Ей-богу...

- Сухопутные? Я в вурдалаках не разбираюсь... - Татьяна захохотала.

- Остроумно! - разозлилась Сервананда, с шумом поднялась, поставила книгу на полку. - Какие вурдалаки?! Я ведь предупреждала, что он переберет и будет буянить. Сколько раз говорила!? Так нет! Кто меня слушает?! Котик хороший, не обижай его... Он не злоупотребляет... Он нам светить будет, фонариком... Как бы не так! Он среди ночи - мало того, что возле усадьбы бургомистра капаем! - любимый романс затянул. Он, видите ли, томится желанием облагодетельствовать нас своим пленительным песнопением. Фофан лохматый!

- Не расстраивайся... Ничего страшного не произошло. Анакса никто не знает, нас ни душа не видела. Темень на дворе какая была... - Татьяна нервно забарабанила пальцами по столешнице. - Будем впредь осторожней. А где сам виновник слухов, кстати? Я его с утра искала...

- Сгинул! - Сервананда огрызнулась. - Барсуков твой за ним приходил! Забрал с собой... Будет чертовщину развлекать, оперетты ставить в тамошнем театре... У меня плохое настроение. Непогода собирается... Я, как на зло, на пляж собиралась... Новый купальник выбирала... Все планы насмарку!

- Дождь пройдет! К обеду ветер все тучи разгонит. Вот увидишь! Что злиться напрасно?..

Сервананда бросила в сторону Татьяны угрюмый взгляд:

- Устала я... Пойду, пожалуй, спать. До обеда не буди. Мне должны позвонить... А впрочем... Не знаю, наври что-нибудь. Какая разница?.. Все равно... - И она удалилась, громко хлопнув дверью.

В обед небеса и впрямь разразились ливнем.

Набежали кустистые, серые тучи, потемнело и ледяная стена заслонила поместье от всего мира, обрушившись водопадом на заждавшуюся живительной влаги землю. Крупные капли забарабанили по крыше, били по стеклам, стегали пыльную листву деревьев, омывали столетний камень стен и моста, будоражили зеркальную поверхность реки. На миг природа вокруг перестала существовать, отдав себя во власть воды.

А когда стихии наконец угомонились, мир засиял новой, насыщенной палитрой красок.

рмарка в Великих Луках. Торгового люду понаехало. По всей деревушке, словно грибы из земли, выросли разноцветные палатки, шатры, сколоченные на скорую руку лавочки. Товару - на любой вкус: пушистые меха горностая, белоснежный песец, рыжие лисы; для знатоков - амурский тигр и бенгальский барс. Поймает пристав, оштрафует купца, но больно велик соблазн - местные барыни огромные деньги платят за диковинную шкуру, дабы перещеголять в новом сезоне на балу ненавистную соперницу своими нарядами, досадить любовнице вероломного супруга. Здесь же платья, сарафаны, костюмы: из роскошного бархата, струящегося шелка, блестящей персидской парчи и дорогого итальянского атласа; украшения из золота и платины, драгоценные камни; шляпы, вееры, батистовые платочки, тонкие чулки с отливом и туфли на любой вкус.

Рядом расположились бакалейщики и кондитеры. В воздухе изумительно пахнет пряностями и эфирными маслами. В продаже укроп и кориандр, гвоздика и ваниль, имбирь и душица; ценные масла и благовонные бальзамы, изготовленные из амириса, лотоса, жасминовой гордении, розового дерева, лаванды и иланг-иланга; лучшие шампуни из цветов нероли, тагетеса, фиалки и боронии.

В кондитерской толпится народ. В витринах громоздятся заварные пирожные с кремом, сдобные булочки, пахнущие корицей или покрытые апельсиновой глазурью, шоколадные и бисквитные пироги, украшенные розами и пурпурными сердцами, рулеты с фруктовой начинкой, ватрушки с творогом и вареньем, торты из слоенного теста с кремом. Глаза разбегаются при виде лакомств и хочется всего попробовать.

Довольные и немного утомившиеся посетители расположились в плетенных креслах да на скамьях, попивают кофе, наблюдают за суетой, укрывшись в тени кипарисов.

Здесь же неподалеку карусели. Бегает детвора, лакомится сахарной ватой, мятными леденцами и мороженым.

"К гадалке зайду... - Сервананда на секунду задумалась, приоткрыла полог шатра и заглянула вовнутрь. Молодая гадалка в длинной юбке и белой блузке с глубоким вырезом сидела возле столика с хрустальным шаром и с аппетитом поглощала эклеры. - Бред! Я не верю в предсказания..." - Сервананда развернулась и заспешила к выходу.

Куплены бутылка анисовой водки, малосольные огурцы, черный хлеб, лук и селедка. У молодежи - свои планы на вечер. Ярко горит костер, отгоняет назойливых комаров. Со стороны ярмарки доносится музыка. Молоденькая белобрысая девушка с тонкими косичками и двое верзил в мешковатых джинсах и светлых майках, обтягивающих их тугие животы, неуверенно дергаются в такт музыки, лысины поблескивают. Сервананда старается подавить улыбку. Танцоры смешны и нелепы.

- Ты не из наших? Чернявая какая... - Парень, развалившийся на траве под березой, дожевывает огурец и меланхолично рассматривает ее левую ногу, на которой поблескивает тоненькой змейкой цепочка.

- Нет, я не из ваших. Я с Ивы. Знаешь Алединских?

Парень давится, захлебывается своим напитком и долго, надрывно кашляет. Наконец, справившись с собой, заговорчески приближается к Сервананде, наклоняется и шепчет ей на ухо:

- У вас там... чертовщина водится...

- Чертовщина водится?.. - Сервананда застывает. В ее мыслях одна картина сменяет другую: ей вспоминаются частый посетитель Татьяны Пафнутий Поликарпович; кот, говорящий на шести языках и уверяющий, что он - греческий поданный и не позволит себя угнетать; звонкий смех, шорохи и приглушенные звуки патефона, которые каждую ночь доносятся с чердака; странное поведение кузины и ее назойливое желание найти клад, единственным свидетелем места нахождения которого является Пафнутий Поликарпович. И круг замыкается. Сервананда мерзнет, ежится, кутается в свою тонкую куртку, затем смело впивается взглядом в собеседника: - Чертовщина? Вздор какой!

- Нет, ты напрасно не веришь! - Парень убеждает ее. От него несет полынью и алкоголем. - Порой зло так тобой овладеет, что не замечаешь его чар. Чудеса в деревне творятся! Земля перелопачена. Грязь. Ямы. Возвращаемся мы надысь с именин, темень вокруг, а в лесу кто-то воет... Протяжно воет, уныло... Тоска за сердце берет. Холодно. Словно железный обруч душу сжимает. Чисто вурдалаки... Мы перепугались, без оглядки километра три неслись!

Сервананда тоскует и отводит свой взгляд в сторону. Доверительная беседа начинает ее раздражать. Парень, представившийся Митяем и выпивающий стопку облепиховой наливки за стопкой, настаивает на своем:

- Или вот еще, Дарина... старая княгиня... ведьмой она была! Дед рассказывал. Он конюхом у них служил. Все видел...

- ... и на метле летал, юнцов соблазнял и в искушение вводил?..

- Не остри... - Митяй усмехается. - После пожалеешь, слезы проливать будешь...

До рассвета еще три часа.

этом старинном поместье на берегу реки живет теперь Анакс. Уже вторую неделю он выбирается ранним утром из окна и спускается по стволу березы вниз, на зеленую поляну. Некоторое время он задумчиво наблюдает за семейством ёжиков, которых сердобольная Татьяна приютила прошлой осенью, и отправляется, важно задрав хвост, обследовать ближние овраги, холмы и ручьи.

"Чтобы люди не говорили, жизнь искрится приятными минутами! - Довольно размышляет Анакс, осчастливленный прихотью непоседливой Фортуны. - Не пропади Пал Палыч, ничего бы не изменилось. Жил бы так себе: скитался целыми днями, снедь добывал. А сейчас? Сплю на мягкой подушке, библиотека под самым боком - читай, не хочу! Раздолье, куда глаз не глянет. Здесь тебе и молоко ледяное, и грудинка, и лакомая рыбка".

- Вы у Пал Палыча живете? - спросила его Татьяна той злосчастной ночью на огороде. - Надо же?! Бывают совпадения.

- Какие совпадения? - отозвался Анакс. - Вы тоже у Пал Палыча живете? Я Вас не видел... - Он пытливо вытаращился на Татьяну, пригляделся и радостно воскликнул: - Знаю, знаю! Как же! Фотография у него Ваша имеется. Он все на нее смотрел, вздыхал...

Щеки Татьяны запунцовели:

- Нет, право, какие глупости! Про фотографии я не ведаю. Мы вместе работаем.

- Работали! - поправил ее Анакс. - Сдается мне, что он не вернется...

- Куда же он делся? У него дел невпроворот.

- Кто его знает? Вальпургиева ночь! Нечисть его и взяла! Зачем ночами шастать по перелескам и пустынным закоулкам?

Набравшись смелости, Сервананда выглянула из-за плеча Татьяны:

- Тебя-то что не взяла, черта окаянного? Тоже не ангел, поди... Так напугал!

- Позвольте, позвольте... - Анакс заносчиво приструнил особу, которая ему сразу не пришлась по вкусу.

- Не ругайтесь! Что вы? - Татьяна перебила. - Вы теперь без хозяина живете? Это Пал Палыча дом? Какой... ветхий... Я всегда считала, что он в городе живет...

Анакс грустно воззрился на небо, затем на знакомые четыре окна, за которыми скрывалась квартира пропавшего Барсукова, и ему стало себя невероятно жалко.

- Да, вот! - Он склонил голову и незаметно смахнул набежавшую слезу. - Так и живем-с. Впроголодь. Я даже исхудал. Пощупайте. Видите, какие тощие бока?.. И не покормит никто! Сначала холодильник какой-никакой был. Перебивались... Неделю назад приехал грузовик, рабочие в синих комбинезонах погрузили все пожитки и уехали.

Татьяна призадумалась, поглаживая непоседливого кота по голове:

- Так у нас много места... Если хотите...

- Да, хотим! Непременно! - Анакс долго не раздумывал. Он подмигнул своей благодетельнице, расплылся в улыбке и куда-то убежал, прокричав напоследок: - Вы не уходите! Я сейчас вернусь.

- Тоже мне, самаритянка! - Сервананда уперлась ладонями в свои крутые бедра. - Зачем нам кот? Какая от него польза? У нас и мышей-то нет...

Татьяна пожала плечами:

- Пусть живет! Места не жалко?.. Давай, собираем кирки, лопаты...

Когда Анакс вернулся, со шкатулкой в лапах и ковриком подмышкой, все было готово в дорогу. Лопаты лежали в небольшой тележке, рядом с брошенными викторианскими нарядами, пустым термосом и пакетами от бутербродов.

- Запрыгивайте! - Татьяна освободила место, сдвинул грязный шпатель. - Идти далеко.

Чудеса-то порой случаются - в самый неожиданный момент!

Анакс прошелся по двору. Солнце заходило. Верхушки деревьев стояли в золотистом огне лучей, а между стволами туман уже начал плести свою волшебную вуаль. Кот пробрался тем же путем в дом, последний раз выглянул в сад и порешил озарить своим присутствием кухню: проголодался.

В кухне на стуле возле окна кто-то сидел и курил. Татьяна уже спала и видела свой третий сон, ее рассеянная кузина отправилась еще вчера в соседнюю деревню на гулянку. В доме никого не должно было быть! Анакс с удивлением пригляделся. Седовласый старик, одетый в мундир с расшитым серебряными нитями бортом, заинтересованно посмотрел в ответ, спрятал в бархатный футляр трубку, громко чихнул и растворился в воздухе.

Анакс поджал хвост и бесшумно проскользнул в приоткрытую дверь, со страху так и забыв развернуться. Он медленно пятился по сумеречному коридору, по широкой лестнице, в спальню Татьяны; залез под одеяло и закрыл лапами глаза.

"С ума схожу, с ума схожу, с ума схожу..." - Он повторял эти слова долго-долго, как заклятие, незаметно проваливаясь в тревожный сон.

вухэтажный дом под крышей из темной черепицы; каменные шероховатые стены, поросшие плющом, вьюнками, диким виноградом и розами. Между затейливыми изумрудными узорами, гроздями бордовых ягод и розоватыми гирляндами - светлые сплетения окон, светящихся янтарным отблеском ночных ламп. С торца тяжелая кованная дверь с дозориной открывается на лестницу, лестница спускается игривым изгибом к реке. Белые кувшинки, камыш, пестрые цветы. Вода прохладная и ясная. Ровным слоем лежат на дне гладкие камешки. Туда-сюда снуют рыбы, проскользнет длинноногий паук, в осоке притаились лягушки. Они и не думают охотиться - разнежились и дремлют в сумеречной прохладе вечера, лишь изредка поднимают головы и лениво переговариваются друг с другом.

Вокруг ни души. Блаженная тишина, нарушаемая лишь заливистой трелью птиц, попрятавшихся в кронах деревьев. Разгар лета - пора выводить птенцов.

На другой берег можно перейти по акведуку с одинокой низкой аркой, построенному из того же сероватого камня, что и дом.

Парадный фасад дома выходит на северо-восток, в запущенный сад. Раньше на месте дома стояла небольшая хижина с покосившими от времени стенами и кустом ежевики на соломенной крыше. Принадлежала она прадеду Татьяны, человеку строгих нравов - суровому и работящему. Никто не знал, откуда он пришел. Высокий, здоровый как бурый медведь, с всклоченными патлами волос. "Оттуда", - коротко пояснял он, недовольно хмурил кустистые черные брови и показывал в сторону леса. Вот и весь сказ. Народ его побаивался, поэтому спрашивал не часто.

Боголюб Силимирович, упокой Господь грешную душу его, трудился поначалу в кузнице. Подковывал коней, точил соседям косы, тупые ножи и помогал по мелочам. Со временем разжился, поступил на службу к овдовевшей супруге князя Алединского, сраженного пулей соперника на дуэли.

Своей супруге муж оставил большие долги, троих незаконнорожденных отроков и визгливую собачонку Сесиль, с удивительной рьяностью пожиравшую все запасы съестного и без устали гонявшуюся по двору за своим хвостом. Дарина, погоревав да покручинившись, с судьбой смирилась. Уплатила картежные долги усопшего, пристроила глуповатых отроков на учебу в соседнюю губернию, продала нудную болонку нелюбимой свояченице, да и зажила себе на пользу. А со временем привыкла к новому приказчику, приголубила его и, несмотря на гнев семьи и косые взгляды соседей, сочеталась с ним крепкими узами брака.

Тем же летом они переехали на реку Иву, копейку берегли - жили скромно, но душа в душу. Обзавелись хозяйством, выстроили дом и подняли дочку, кареглазую княжну Александру с прозрачной фарфоровой кожей, алыми губами и вьющимися каштановыми кудрями - бабушку Татьяны.

Бывают такие места, где человек забывает все на свете и начинает ощущать связь с прошлым и будущим. Там, где обыденное вдруг перестает существовать, стрелка маятника замирает, и душа освобождается от груза невзгод и переживаний. Для Татьяны этим местом стал дом предков.

Каждое лето она возвращалась в него, уставшая от городской суеты и кропотливой работы, чтобы отдохнуть и вновь набраться сил: часами гуляла в лесу, скрытая могучими дубами и ясенями от любопытных взоров; сидела на берегу реки, опустив ноги в воду, и думала о чем-то своем. Порой она забиралась по винтовой лестнице на чердак, зажигала керосиновую лампу и открывала один из кованных сундуков, покрытых полувековым слоем пыли; извлекала на свет старые альбомы с поблекшими фотографиями, забытые письма, пожелтевшие свитки, свадебное платье своей прабабушки - белое с кружевами на декольте и перламутровыми жемчужинами на лифе. Так и проходили дни - в раздумьях и мечтах.

Когда же лето дряхлело, воздух становился холодным от дыхания осени, а по небу тащились бесконечной вереницей косматые сизые тучи, проливали свою грусть на землю, исходились слезами дождей, деревья ломились от фруктов: от красных яблок, спелых груш и ароматных слив. Татьяна собирала плоды в плетенную корзину и готовила впрок: варила в летней кухне пахучие варенья из крыжовника с грецким орехом, из ягод малины, смородины и клубники; готовила вишневые и брусничные компоты, пюре из персиков и абрикосов; закрывала салаты из огурцов и помидоров, вкусные блюда из баклажанов и болгарского перца. Как в былые времена.

накс выполз на крыльцо и огляделся. На улице никого не было. Прохладный ветер дул с севера, со стороны гор, задумчиво покачивал ветки деревьев, шелестел в цветах роз и гвоздик на неухоженных клумбах по обе стороны скрипящей лестницы, повидавшей многое и скрывавшей ни одну тайну. Анакс ухмыльнулся, поглядывая на деревянную лавочку, стоящую в сени осины. Прошлым летом, такой же вот неспокойной ночью, он был первым, кто обнаружил непристойные надписи, выставляющие достопочтенных жителей дома в неблагоприятном свете. Неизвестный злоумышленник, вооружившись заржавевшим ножиком, пробрался во двор и нацарапал их на спинке лавочки.

Васька с третьего этажа - прелюбодей!, Здесь была Даша Ф., Отец Сергий любит монашку Пелагею, Пал Палыч украл червонец из церковной приходской кассы. Три раза. - гласили лаконичные послания. Злодея искали, но так и не нашли. Дворник Сидор ворчал, долго сидел на лавочке в белых валенках, пытался уничтожить следы безобразия и спасти честь, как ему казалось, невинных жертв людской молвы.

Анакс пожал плечами. Он видал и не такое.

Шум становился громче, настойчивей и теперь можно было даже различить негодующие голоса и обрывки разговора. За домом на огороде ссорились. Анакс удивился. Он бесшумно спустился вниз и прокрался к забору.

- Я устала. Сколько можно копать?

- Мы только начали. Будь терпеливей. Если бы ты больше работала и меньше жаловалась, дела бы продвигались намного быстрей.

- Он ведь опять ошибся! Или забыл... Или место перепутал... Ведь сколько времени уже прошло!

- Вряд ли... Он старой закалки! Я ему верю.

- Ты такая наивная, я удивляюсь, право. Ты пораскинь мозгами, он каждый вечер по бутылке коньяка выпивает. При таком образе жизни и мы с тобой не вспомним, кто такие и что здесь делаем, а на него и подавно рассчитывать не приходится...

- Сейчас вон там, в углу возле сарая, попробуем и домой. Еще пару часов, ладно? Труд облагораживает, - Татьяна засмеялась. - Завтра отоспимся.

- Возле сарая, - не унимался темный силуэт в длинном светлом платье. - А потом за сараем... А потом под сараем... А потом в кустарнике ежевики... Ты как хочешь, а я больше не могу от соседей ночами улепетывать. В какой?.. В пятый раз на этой неделе. Так и голову сломить не трудно. Я к тебе на отдых приехала, а ты меня эксплуатируешь почище владельца плантаций. Сейчас брошу лопату, вот прямо здесь и брошу, и пойду домой.

- Угомонись. Отдохни, что ли. Сама ведь напрашивалась: "Я тебе помогу", "Мне можешь доверять", "Поделим пополам"...

- Болван твой Квадрупель! Олух Царя Небесного! - Сервананда ухватилась за бока и закудахтала со смеха. - Имя-то какое? Кто только и выдумал?!

- Клад ищите? - Анакс подобрался поближе к нарушителям покоя. - А что платья викторианские надели? Трудно ведь копать... Странные вы...

От неожиданности Сервананда уронила лопату и спряталась за Татьяной:

- Ой, мамочки... Кто тут? Может, выдра? - высказала она робко свое предположение. - Или бобер?

- Какой бобер? - вкрадчиво спросила Татьяна, прекращая копать и опираясь на черенок лопаты.

- Сухопутный... Я в бобрах не разбираюсь.

Анакс не на шутку обиделся:

- Сами вы бобры сухопутные, - пробубнил он и выполз в свет лампы.- А вот расскажу Сидору, чем вы здесь занимаетесь...

- Ой, котик! Посмотри, какой рыженький, - Сервананда рассмеялась и протянула руку.

Кот выгнул спину и тихо зашипел:

- Но-но. Вот этого я не люблю. Любуйтесь издалека! Я же не пытаюсь Вас по голове погладить или того паче - за ушами почесать. Тоже мне, взяли за моду! Так что? Клад, спрашиваю, ищите?

а улице уже становилось прохладно. Майский день клонился к закату. Пестрые тюльпаны, фиолетовые лилии и желтые нарциссы красовались в лучах весеннего солнца и предавали городу особый шарм. Можно было прямиком отправиться домой, не дожидаясь трамвая. Робко ступать по охлажденным камням тротуара, любоваться лужайками и наслаждаться густым, тяжеловатым запахом каштанов, растущих вдоль дороги.

И если ей сегодня повезет и на улице не будет случайных прохожих, то можно даже попробовать сорвать пару цветущих свечей, которые растут так высоко. Татьяна заметила, что если их сразу же поставить в свежую воду, то они некоторое время живут и расточают по квартире ни с чем несравненный аромат.

Квартирой Татьяна была довольна. Пятикомнатный мезонетт под самой крышей из красного кирпича, с видом на фруктовый сад и высокую колокольню пустующей гугенотской церкви из тех давно минувших дней, когда в Сан Пеллегрино жили заезжие купцы и торговцы из Европы, и в узких переулках, многочисленных лабиринтах, запутанных переходах квартала раздавалась иноземная речь: певучая итальянская, шороховатая польская, грубоватая арабская, звонкая португальская, древняя ирландская и поэтичная персидская. Почти что - Вавилонское столпотворение.

Из французов в квартале остались лишь старый сапожник, вдовец мосье Тьери, да владелица кондитерской на углу Венецианского проспекта, супруга бывшего архивара библиотеки мосье Эбера, покинувшего свою благоверную и поспешно уехавшего искать запоздалое счастье на золотых приисках с молоденькой, ветреной мадемуазель Каплан. Мадам Эбер, полная веселая женщина с густой копной медных волос и веснушками по всему телу, особо не переживала. Узнав про любовные похождения супруга, она всплакнула, подала ему на ужин позавчерашний рыбный суп. Выгнала спать на крыльцо, но быстро успокоилась - и даже как-то воспряла духом.

Она помогла архивару собрать вещи, уложила в изношенные чемоданы пальто и меховые шапки, купила ему два дешевых билета до Урала, помахала рукой с перрона и завела себе сразу трeх любовников из местных студентов: долговязого застенчивого Брайана с голубыми, как небосвод, глазами, придурковатого остолопа Вацлава из Варшавы да подмастерья мосье Тьери, смешливого Оскара, такого же веснушчатого, как и она сама. С тех пор жизнь мадам Эбер стала налаживаться, она похорошела. Была приветлива и разговорчива.

Итальянцев представлял неизменный патер Джиовинаццо. Казалось, он совсем не старел; время, обращавшее все в прах, обходило его стороной и даже слегка побаивалось. Вот уже больше сорока лет возглавлял он католическую общину города, но выглядел все таким же бодрым и неутомимым. Патер Джиовинаццо крестил, венчал и отпевал.

Он был высоким, худым стариком в черной сутане и модных кедах, надетых на полосатые носки грубой шерсти, которые мастерски вязала сестра Элизабет.

Обычно, в свободное время, патер сидел на лавочке в сени церкви, вел теологические беседы с дворнягами или кормил хлебными крошками голубей. Но не в тот вечер. В тот вечер лавочка так и осталась пустой, а животные - голодными и без занимательного рассказа о далекой родине патера Джиовинаццо, Сицилии.

илиана отложила книгу с позолоченным переплетом и виньетками на обложке и выглянула в окно. "Где же она? Обещала быть в два, а уже полтретьего. Нельзя раcчитывать на эту забывчивую козу". С улицы раздался скрежет тормозящего грузовика, громкий галдеж пешеходов и ворчанье. Распихав толпу локтями, Евстигнея ворвалась в кафе, бросила свою потрепанную авоську возле стула и поцеловала подругу в щеку:

- Как дела, Лил? Давно ждешь? Извини, я все тороплюсь-тороплюсь...

- ... и никуда не успеваешь? - понятливо закончила Лилиана.

- Да! Так оно и есть! Будни современной деловой козы...

Лилиана улыбнулась:

- Деловой? Ладно тебе красоваться. Мне бы дела такие. Ночью в окно выглядываешь да мечтаешь, утро все продрыхнешь, после обеда на чердаке мемуары пишешь... Накормят тебя, напоят, спать уложат. Какие заботы?

Евстигнея вздохнула:

- Это тебе только кажется, что у меня все просто. Трава на чужой поляне всегда зеленей... Скажу тебе по секрету, жизнь юного писателя полна творческих блокад и бюрократических препятствий на пути к самореализации. Каждый норовит тебе камень подбросить, каждый старается палку в колеса вставить.

- Каких же препятствий?

- Вот, например, - Евстигнея задумалась, - трудно в наше время найти издателя. Каждый мнит себя творцом и гением, а сам едва писать умеет. Ручки трясутся, к перу не привычные. Главное ведь - связи. Никого талант не интересует. Есть знакомства? Есть возможности? Все предельно просто. Тебя опубликуют. А нет... На нет и делов нет.

Неожиданно она прервала свой монолог и устремила любопытный взгляд на привлекательную молодую женщину, заходящую в кафе.

- Сейчас вернусь, минуточку...

Татьяна выглядела очаровательно, как всегда. На ней была светлая блузка с перламутровыми пуговицами и брюки чуть ниже колен, подчеркивающие изящную округлость бедер. Шелковистые каштановые волосы падали легкими волнами на плечи.

- Плюшку с ревенем и клубникой, две булочки с корицей и кусочек шоколадного торта, - обратилась Татьяна к приветливой продавщице за прилавком.

- Как обычно, черный кофе?

- Да.

Кто-то робко тронул ее за плечо и Татьяна оглянулась.

- Евстигнея! - Татьяна попробовала заставить себя улыбнуться, но улыбка получилась кривоватой. Отступать было некуда.

Назойливая коза вот уже семь недель допекала ее своими мемуарами, неизменно демонстрируя три печатные страницы и сетуя на судьбу юных писателей. Пару раз она даже навещала ее дома, подолгу сидела на лавочке и приставала с ненужными советами к прохожим.

- Вы сегодня особенно хороши, Татьяна, - закокетничала Евстигнея, в надежде заполучить согласие Татьяны на публикацию дорогих ей воспоминаний.

- Евстигнея, я ведь Вам говорила: обратитесь к Пал Палычу. Лучше даже, к лектору книжного дома. Позвоните по телефону и договоритесь о встрече. Я ничего не могу для Вас сделать.

- Но Вы же работаете т-а-м, - настойчиво шептала коза и незаметно отталкивала левым копытом двух смешливых подростков, стоящих за Татьяной в очереди. - Можете ведь поговорить с н-и-м-и? Все объяснить... Я сама стесняюсь...

- А манускрипт готов?

Евстигнея засмущалась и выволокла на свет слегка помятые листы:

- Почти... Еще немного осталось... страниц триста-четыреста... доработать... отредактировать... написать...

Она густо покраснела и закашлялась.

- Так пишите, пишите... дорабатывайте... Вам придется что-то предъявлять, - быстро произнесла Татьяна, прихватила пакет с лакомствами и, попрощавшись с Евстигнеей, поспешно покинула кафе.