Geschichten · aus · dem · Weinkeller

рмарка в Великих Луках. Торгового люду понаехало. По всей деревушке, словно грибы из земли, выросли разноцветные палатки, шатры, сколоченные на скорую руку лавочки. Товару - на любой вкус: пушистые меха горностая, белоснежный песец, рыжие лисы; для знатоков - амурский тигр и бенгальский барс. Поймает пристав, оштрафует купца, но больно велик соблазн - местные барыни огромные деньги платят за диковинную шкуру, дабы перещеголять в новом сезоне на балу ненавистную соперницу своими нарядами, досадить любовнице вероломного супруга. Здесь же платья, сарафаны, костюмы: из роскошного бархата, струящегося шелка, блестящей персидской парчи и дорогого итальянского атласа; украшения из золота и платины, драгоценные камни; шляпы, вееры, батистовые платочки, тонкие чулки с отливом и туфли на любой вкус.

Рядом расположились бакалейщики и кондитеры. В воздухе изумительно пахнет пряностями и эфирными маслами. В продаже укроп и кориандр, гвоздика и ваниль, имбирь и душица; ценные масла и благовонные бальзамы, изготовленные из амириса, лотоса, жасминовой гордении, розового дерева, лаванды и иланг-иланга; лучшие шампуни из цветов нероли, тагетеса, фиалки и боронии.

В кондитерской толпится народ. В витринах громоздятся заварные пирожные с кремом, сдобные булочки, пахнущие корицей или покрытые апельсиновой глазурью, шоколадные и бисквитные пироги, украшенные розами и пурпурными сердцами, рулеты с фруктовой начинкой, ватрушки с творогом и вареньем, торты из слоенного теста с кремом. Глаза разбегаются при виде лакомств и хочется всего попробовать.

Довольные и немного утомившиеся посетители расположились в плетенных креслах да на скамьях, попивают кофе, наблюдают за суетой, укрывшись в тени кипарисов.

Здесь же неподалеку карусели. Бегает детвора, лакомится сахарной ватой, мятными леденцами и мороженым.

"К гадалке зайду... - Сервананда на секунду задумалась, приоткрыла полог шатра и заглянула вовнутрь. Молодая гадалка в длинной юбке и белой блузке с глубоким вырезом сидела возле столика с хрустальным шаром и с аппетитом поглощала эклеры. - Бред! Я не верю в предсказания..." - Сервананда развернулась и заспешила к выходу.

Куплены бутылка анисовой водки, малосольные огурцы, черный хлеб, лук и селедка. У молодежи - свои планы на вечер. Ярко горит костер, отгоняет назойливых комаров. Со стороны ярмарки доносится музыка. Молоденькая белобрысая девушка с тонкими косичками и двое верзил в мешковатых джинсах и светлых майках, обтягивающих их тугие животы, неуверенно дергаются в такт музыки, лысины поблескивают. Сервананда старается подавить улыбку. Танцоры смешны и нелепы.

- Ты не из наших? Чернявая какая... - Парень, развалившийся на траве под березой, дожевывает огурец и меланхолично рассматривает ее левую ногу, на которой поблескивает тоненькой змейкой цепочка.

- Нет, я не из ваших. Я с Ивы. Знаешь Алединских?

Парень давится, захлебывается своим напитком и долго, надрывно кашляет. Наконец, справившись с собой, заговорчески приближается к Сервананде, наклоняется и шепчет ей на ухо:

- У вас там... чертовщина водится...

- Чертовщина водится?.. - Сервананда застывает. В ее мыслях одна картина сменяет другую: ей вспоминаются частый посетитель Татьяны Пафнутий Поликарпович; кот, говорящий на шести языках и уверяющий, что он - греческий поданный и не позволит себя угнетать; звонкий смех, шорохи и приглушенные звуки патефона, которые каждую ночь доносятся с чердака; странное поведение кузины и ее назойливое желание найти клад, единственным свидетелем места нахождения которого является Пафнутий Поликарпович. И круг замыкается. Сервананда мерзнет, ежится, кутается в свою тонкую куртку, затем смело впивается взглядом в собеседника: - Чертовщина? Вздор какой!

- Нет, ты напрасно не веришь! - Парень убеждает ее. От него несет полынью и алкоголем. - Порой зло так тобой овладеет, что не замечаешь его чар. Чудеса в деревне творятся! Земля перелопачена. Грязь. Ямы. Возвращаемся мы надысь с именин, темень вокруг, а в лесу кто-то воет... Протяжно воет, уныло... Тоска за сердце берет. Холодно. Словно железный обруч душу сжимает. Чисто вурдалаки... Мы перепугались, без оглядки километра три неслись!

Сервананда тоскует и отводит свой взгляд в сторону. Доверительная беседа начинает ее раздражать. Парень, представившийся Митяем и выпивающий стопку облепиховой наливки за стопкой, настаивает на своем:

- Или вот еще, Дарина... старая княгиня... ведьмой она была! Дед рассказывал. Он конюхом у них служил. Все видел...

- ... и на метле летал, юнцов соблазнял и в искушение вводил?..

- Не остри... - Митяй усмехается. - После пожалеешь, слезы проливать будешь...

До рассвета еще три часа.

этом старинном поместье на берегу реки живет теперь Анакс. Уже вторую неделю он выбирается ранним утром из окна и спускается по стволу березы вниз, на зеленую поляну. Некоторое время он задумчиво наблюдает за семейством ёжиков, которых сердобольная Татьяна приютила прошлой осенью, и отправляется, важно задрав хвост, обследовать ближние овраги, холмы и ручьи.

"Чтобы люди не говорили, жизнь искрится приятными минутами! - Довольно размышляет Анакс, осчастливленный прихотью непоседливой Фортуны. - Не пропади Пал Палыч, ничего бы не изменилось. Жил бы так себе: скитался целыми днями, снедь добывал. А сейчас? Сплю на мягкой подушке, библиотека под самым боком - читай, не хочу! Раздолье, куда глаз не глянет. Здесь тебе и молоко ледяное, и грудинка, и лакомая рыбка".

- Вы у Пал Палыча живете? - спросила его Татьяна той злосчастной ночью на огороде. - Надо же?! Бывают совпадения.

- Какие совпадения? - отозвался Анакс. - Вы тоже у Пал Палыча живете? Я Вас не видел... - Он пытливо вытаращился на Татьяну, пригляделся и радостно воскликнул: - Знаю, знаю! Как же! Фотография у него Ваша имеется. Он все на нее смотрел, вздыхал...

Щеки Татьяны запунцовели:

- Нет, право, какие глупости! Про фотографии я не ведаю. Мы вместе работаем.

- Работали! - поправил ее Анакс. - Сдается мне, что он не вернется...

- Куда же он делся? У него дел невпроворот.

- Кто его знает? Вальпургиева ночь! Нечисть его и взяла! Зачем ночами шастать по перелескам и пустынным закоулкам?

Набравшись смелости, Сервананда выглянула из-за плеча Татьяны:

- Тебя-то что не взяла, черта окаянного? Тоже не ангел, поди... Так напугал!

- Позвольте, позвольте... - Анакс заносчиво приструнил особу, которая ему сразу не пришлась по вкусу.

- Не ругайтесь! Что вы? - Татьяна перебила. - Вы теперь без хозяина живете? Это Пал Палыча дом? Какой... ветхий... Я всегда считала, что он в городе живет...

Анакс грустно воззрился на небо, затем на знакомые четыре окна, за которыми скрывалась квартира пропавшего Барсукова, и ему стало себя невероятно жалко.

- Да, вот! - Он склонил голову и незаметно смахнул набежавшую слезу. - Так и живем-с. Впроголодь. Я даже исхудал. Пощупайте. Видите, какие тощие бока?.. И не покормит никто! Сначала холодильник какой-никакой был. Перебивались... Неделю назад приехал грузовик, рабочие в синих комбинезонах погрузили все пожитки и уехали.

Татьяна призадумалась, поглаживая непоседливого кота по голове:

- Так у нас много места... Если хотите...

- Да, хотим! Непременно! - Анакс долго не раздумывал. Он подмигнул своей благодетельнице, расплылся в улыбке и куда-то убежал, прокричав напоследок: - Вы не уходите! Я сейчас вернусь.

- Тоже мне, самаритянка! - Сервананда уперлась ладонями в свои крутые бедра. - Зачем нам кот? Какая от него польза? У нас и мышей-то нет...

Татьяна пожала плечами:

- Пусть живет! Места не жалко?.. Давай, собираем кирки, лопаты...

Когда Анакс вернулся, со шкатулкой в лапах и ковриком подмышкой, все было готово в дорогу. Лопаты лежали в небольшой тележке, рядом с брошенными викторианскими нарядами, пустым термосом и пакетами от бутербродов.

- Запрыгивайте! - Татьяна освободила место, сдвинул грязный шпатель. - Идти далеко.

Чудеса-то порой случаются - в самый неожиданный момент!

Анакс прошелся по двору. Солнце заходило. Верхушки деревьев стояли в золотистом огне лучей, а между стволами туман уже начал плести свою волшебную вуаль. Кот пробрался тем же путем в дом, последний раз выглянул в сад и порешил озарить своим присутствием кухню: проголодался.

В кухне на стуле возле окна кто-то сидел и курил. Татьяна уже спала и видела свой третий сон, ее рассеянная кузина отправилась еще вчера в соседнюю деревню на гулянку. В доме никого не должно было быть! Анакс с удивлением пригляделся. Седовласый старик, одетый в мундир с расшитым серебряными нитями бортом, заинтересованно посмотрел в ответ, спрятал в бархатный футляр трубку, громко чихнул и растворился в воздухе.

Анакс поджал хвост и бесшумно проскользнул в приоткрытую дверь, со страху так и забыв развернуться. Он медленно пятился по сумеречному коридору, по широкой лестнице, в спальню Татьяны; залез под одеяло и закрыл лапами глаза.

"С ума схожу, с ума схожу, с ума схожу..." - Он повторял эти слова долго-долго, как заклятие, незаметно проваливаясь в тревожный сон.

накс выполз на крыльцо и огляделся. На улице никого не было. Прохладный ветер дул с севера, со стороны гор, задумчиво покачивал ветки деревьев, шелестел в цветах роз и гвоздик на неухоженных клумбах по обе стороны скрипящей лестницы, повидавшей многое и скрывавшей ни одну тайну. Анакс ухмыльнулся, поглядывая на деревянную лавочку, стоящую в сени осины. Прошлым летом, такой же вот неспокойной ночью, он был первым, кто обнаружил непристойные надписи, выставляющие достопочтенных жителей дома в неблагоприятном свете. Неизвестный злоумышленник, вооружившись заржавевшим ножиком, пробрался во двор и нацарапал их на спинке лавочки.

Васька с третьего этажа - прелюбодей!, Здесь была Даша Ф., Отец Сергий любит монашку Пелагею, Пал Палыч украл червонец из церковной приходской кассы. Три раза. - гласили лаконичные послания. Злодея искали, но так и не нашли. Дворник Сидор ворчал, долго сидел на лавочке в белых валенках, пытался уничтожить следы безобразия и спасти честь, как ему казалось, невинных жертв людской молвы.

Анакс пожал плечами. Он видал и не такое.

Шум становился громче, настойчивей и теперь можно было даже различить негодующие голоса и обрывки разговора. За домом на огороде ссорились. Анакс удивился. Он бесшумно спустился вниз и прокрался к забору.

- Я устала. Сколько можно копать?

- Мы только начали. Будь терпеливей. Если бы ты больше работала и меньше жаловалась, дела бы продвигались намного быстрей.

- Он ведь опять ошибся! Или забыл... Или место перепутал... Ведь сколько времени уже прошло!

- Вряд ли... Он старой закалки! Я ему верю.

- Ты такая наивная, я удивляюсь, право. Ты пораскинь мозгами, он каждый вечер по бутылке коньяка выпивает. При таком образе жизни и мы с тобой не вспомним, кто такие и что здесь делаем, а на него и подавно рассчитывать не приходится...

- Сейчас вон там, в углу возле сарая, попробуем и домой. Еще пару часов, ладно? Труд облагораживает, - Татьяна засмеялась. - Завтра отоспимся.

- Возле сарая, - не унимался темный силуэт в длинном светлом платье. - А потом за сараем... А потом под сараем... А потом в кустарнике ежевики... Ты как хочешь, а я больше не могу от соседей ночами улепетывать. В какой?.. В пятый раз на этой неделе. Так и голову сломить не трудно. Я к тебе на отдых приехала, а ты меня эксплуатируешь почище владельца плантаций. Сейчас брошу лопату, вот прямо здесь и брошу, и пойду домой.

- Угомонись. Отдохни, что ли. Сама ведь напрашивалась: "Я тебе помогу", "Мне можешь доверять", "Поделим пополам"...

- Болван твой Квадрупель! Олух Царя Небесного! - Сервананда ухватилась за бока и закудахтала со смеха. - Имя-то какое? Кто только и выдумал?!

- Клад ищите? - Анакс подобрался поближе к нарушителям покоя. - А что платья викторианские надели? Трудно ведь копать... Странные вы...

От неожиданности Сервананда уронила лопату и спряталась за Татьяной:

- Ой, мамочки... Кто тут? Может, выдра? - высказала она робко свое предположение. - Или бобер?

- Какой бобер? - вкрадчиво спросила Татьяна, прекращая копать и опираясь на черенок лопаты.

- Сухопутный... Я в бобрах не разбираюсь.

Анакс не на шутку обиделся:

- Сами вы бобры сухопутные, - пробубнил он и выполз в свет лампы.- А вот расскажу Сидору, чем вы здесь занимаетесь...

- Ой, котик! Посмотри, какой рыженький, - Сервананда рассмеялась и протянула руку.

Кот выгнул спину и тихо зашипел:

- Но-но. Вот этого я не люблю. Любуйтесь издалека! Я же не пытаюсь Вас по голове погладить или того паче - за ушами почесать. Тоже мне, взяли за моду! Так что? Клад, спрашиваю, ищите?

а окном, в непроглядной темноте полночи, раздавался равномерный стук, порой прерывающийся недовольным шепотом. Анакс насторожился, прижал уши к голове и подобрался к входной двери. Со дня исчезновения Пал Палыч все изменилось. Так бывает чаще, чем людям кажется. Просто каждый занят своими делами и не предотвратит грядущее - еще не случившееся, но уже принимающее корявые формы. Судьбу, говорят, изменить нельзя, но это - все чeпуха. Просто надо хотеть.

Сначала пропадает человек. Исчезает из вида. Теряется звук его голоса, пропадают жесты, размываются во времени черты лица. И если долго ждать и ничего не делать, то одним самым обыкновенным утром - а может и вечером, это не имеет особого значения, - воспоминание умрет. Не останется и следа: как будто и не было человека.

- Вдруг и впрямь не было?.. - испуганно произнесла Мышь и посмотрела на Анакса, развалившегося на полинявшем половие в углу спальни.

- Не болтай глупостей! - пробурчал тот в ответ и нервно зевнул. - Кушать хочется, в животе бурчит...

- А ты мышей лови, - предложила Мышь, передвигая ладью.- Шах! Мат!

Она захихикала, подпрыгнула и ловким ударом хвоста сбила черную королеву с доски. Жалобно запротестовав, фигура пошатнулась, перевернулась на бок и с назойливым грохотом покатилась вниз по лестнице.

Анакс с укором посмотрел на Мышь:

- Не можешь ты без экивоков... Каждый раз, каждый раз одно и тоже!.. Кто искать будет? Ты? Куда она закатилась? В прошлый раз полночи в подвале пешку искал. Весь пылью испачкался.

- ... и паука напугался, - покатилась Мышь со смеху. - Неудачник и будет искать! - уверенно высказалась она. - Открывай шкатулку! Я не намерена до утра ждать.

Анакс вздохнул, приподнялся и вытянул откуда-то из-под бока старую деревянную шкатулку с выцветшим акриловым пейзажем на крышке и орнаментами по краю. В ней хранилось все добро, которое ему еще оставалось. Мышь деловито заглянула вовнутрь:

- Три любовных письма, перевязанных шелковой ленточкой... Хорошо пахнут. Кусочек душистого мыла. Поздравительные открытки. Удивительно, что Пал Палычу кто-то писал... Пакетик арахиса. Огрызок голландского сыра. Пять разноцветных пуговиц. Какая-то книжка. Анакс, зачем тебе это все? С поэзии особо сыт не будешь...

- Петрарка. Сонеты. - значительно прошептал рыжий кот и прижал старый потрепанный томик к груди. - Самое первое издание!

- А давай продадим? В старом городе есть антиквариат. Или в ломбард сдадим. Сколотим небольшое состояние? Колбасы накупим... Баранок...

- Мещанский вы, мыши, народ. Пошлый. Не понимаете наслаждения литаратурой. Вам лишь бы желудок набить...

- Да! А вы, коты, работаете не покладая рук... Интеллектуалы... Профессора... Как же! - Мышь гордо вытянулась по струнке. - Я возьму пуговицы.

- Орехи лучше... - предложил Анакс. - У тебя дети. Кормить надо.

- Какие дети? - искренне удивилась Мышь, но, спохватившись, закивала головой. - Да, детей надо кормить. Трудно с ними - растут быстро, шалят, не углядишь.

Кот прищурился, глянул на соседку исподлобья:

- Беги-ка ты отсюда, пока я в добром расположении духа... Никакой от тебя пользы... Только и врешь беспрестанно...

Мышь пожала плечами и, прихватив сыр, убежала в норку.

Анакс же потянулся и, не спеша, отправился вниз по лестнице - искать потерявшуюся королеву. Здесь-то он и услышал подозрительный шум с улицы.

очь та не отличалась от ночей, в Лету канувших. Не было роковых знамений. Не было мудреных знаков. Молчали оракулы. Ничто не предвещало капризов Фортуны. Так же светила луна. Так же мерцали звезды. Темным было полотно небес, - нежным, как персидские шелка. Спокойной была живописная долина, отдыхающая под вечным куполом от дневной суеты.

Змейкой извивалась река, тихо журчала вода, переговариваясь с нимфами и наядами. Перламутром переливался снег на вершинах гор. Испугавшись резких шорохов, вспорхнула из кустов черники стая птиц, поднялась в воздух.

Одни почивали, другим снились безмятежные сны, - яркие и пленительные. Третьи мучились бессонницей, горевали, печалились, вкушали радость, лелеяли мечты, с нетерпением ожидали, когда займется заря; когда Селена, богиня луны, сойдет с небосклона и на востоке розоперстая Эос зажжет утреннюю звезду, когда раскроет она врата дворца бога солнца Гелиоса и польет землю жаждущую росой из золотого кувшина.

Анакс поднялся с пола и неспокойно огляделся. Это был всего лишь сон; странный, неспокойный, лишенный видимого смысла сон. "Надо же, - усмехнулся он. - Больше никаких стихотворных излияний Пал Палыча! Приснится белиберда... лошадь на дереве... с носком... или... нет, лошадь-таки была... Расскажи кому, засмеют. Не плохо бы пожить в том раю: ни трудиться не надо, ни беспокоиться, ни заботиться о будущем своем. Все готово, все тебе в угоду, все тебе на радость. Какая идиллия".

... И никто не заметил, а если и заметил, то не придал значения, что в ту ночь почти все проснулись, когда на улице еще царила темень; что всем снился один сон, манящий уставшую душу своей гармонией и тишиной.

Мышь в теплой постели, которую она устроила в ржавой банке с наклейкой "шпроты", потеплей закуталась в одеяльце, повернулась на другой бок и задремала. Руди зевнул, поправил подушки и мирно захрапел в своей каморке. Высунул голову из-под панциря Черепах, глянул на посапывающую рядом Полину, выгнал из палатки двух улиток и снова - на боковую. На другом конце города встала и Татьяна. Ей тоже не спалось. Но о ней немного позже.

Анакс потянулся, потрогал лапкой пустую мышеловку, недовольно побурчал и решил проведать Пал Палыча.

"Где же мы, сударь, гуляем до утра? Опять за юбками волочемся?.. Какой ловелас", - подумал он, не застав хозяина дома. В спальной комнате на кресле и на стульях, на подоконнике и на полках старого платяного шкафа валялась скомканная одежда, возле кровати - небрежно брошенная обувь. Анакс забеспокоился. Он давно приметил, что с Пал Палычем творилось неладное, доселе небывалое. Он стал рассеянным, часто забывал накормить своего питомца, а порой прогуливал работу, бесстыдно врал и пропадал неизвестно где по несколько дней. По возвращению же был мил и приветлив.

Анакс поглядел в коридоре, заглянул в маленькую кладовку под лестницей, поднялся на чердак и проверил еще раз кухню. Пал Палыча нигде не было.

умеречный мир просыпался. Тихо зашелестела листва деревьев, заухал филин, а в траве пробуждались цикады и затягивали свои песнопения; стрекотали уныло. Старики рассказывают, что Зевс тому виной: давным-давно по просьбе рассеянной Эос он сделал Титона бессмертным, но не одарил его вечной молодостью.

Времена пролетали, терялись в бесконечном водовороте ушедшего навсегда и обольстительный отрок становился все дряхлее и дряхлее. Разум его помутился, свет очей потускнел, глубина голоса истощилась и завяла красота лика, покрываясь сетью морщин, - вскоре он совсем ссохся и превратился в цикаду.

"Вот и верь чарам женским, - фыркнул презрительно Анакс. - Ветряные создания, достойные дщери Евы! Они чаруют безумца мгновением наслаждения, мигом трепетной страсти и пылкого томления; искусно завлекают в сети свои, сплетенные из коварства и притворной любви; вдоволь испивши нектара жизни, бросают изнеможенного возлюбленного на произвол судьбы..."

"Пожалуй, я нигилист", - гордо подумал шкодливый кот, любивший покрасоваться и впечатлить. Пусть даже никто этого не видел.

Анакс прислушался к тихой беседе двоих и задумался. В этом сказочном краю, казалось, все возможно, поэтому он нисколько не удивился, когда признал в ночных гостях, потревоживших его покой, Пал Палыча Барсукова и Лошадь. Анакс прокрался к столу, отведал блинов со сметаной, закусил красной икрой и притаился за стволом кипариса, довольно мурлыкая.

Пал Палыч был на удивление бледен и растерян. Его волосы слегка спутались. Темный костюм помялся, а на ноге красовался ботинок с дырявой пяткой. Лошадь, как ни в чем не бывало, вязала носок. В медном сиянии луны она была даже красива: густая грива, шелковистые бока, пушистый хвост. Глаза Лошади, два черных граната, поблескивали и горели неудержимым огнем истины.

- Нет, судьбы не существует, - настаивал Пал Палыч грубовато. - Какую чепуху, Вы, сударыня, несете! Н-е в-е-р-ю. Не верю, право. Я всегда стремился к идеалам, не просил о помощи, не зависел от благосклонности чужаков, не надеялся на Всевышнего. Захотел пошел по этой дороге, захотел по той...

- Ты погоди, Пал Палыч! Какой ты прыткий! Не торопись... Успеешь разнобраться во всем... Узнаешь, по какой дороге пошел... Где плутал... Куда пришел... - Лошадь замолчала, подыскивая слова. - Они не явные, силы эти. Не всяк к их созерцанию способен, - спокойно объясняла она. - Человеку кажется, что он одинок, что ступает нога его по краю пропасти, еще один шаг - и бездна поглотит его, завладеет мыслью, вздохом, пронзит своим холодом сердце и покроет вечным льдом душу; а потом расходятся тучи и путь становится ясней, воля - крепче.

- Гроза прошла, - ухмыльнулся недобро Пал Палыч. - Вы из метеорологов, дражащая?

Лошадь вздохнула, бросила в сторону циничного собеседника строгий взгляд и спокойно продолжила:

- Не всегда мы понимаем истинную причину происшествий. Часто смысл остается уму недоступным. Значительное ускользает взгляду, ничтожное становится фиксовой идеей. Вот, к примеру, Анакс...

Анакс выглянул из-за дерева, покрутил недоверчиво головой и решил, что прятаться смысла нет. "Все-то она знает, - какая пренеприятнейшая особа". Он горделиво задрал хвост, покинул свое убежище и присоединился к дискуссии, усевшись на всякий случай подальше от Пал Палыча.

Пал Палыч покосился: "Только его не хватало для полноты картины".

- Вот, к примеру, Анакс - Лошадь кивнула в сторону любопытного кота, - вспомнил легенду о цикадах, по сути рассудил про меланхолию и коварство, но не заметил впопыхах, что порой цикады являются еще и символом бессмертия, предвестниками потусторонней жизни...

Анакс убедительно закивал, а Пал Палыч вконец рассердился и хотел возразить, как вдруг Лошадь заметила бледного юношу, облаченного в белые одеяния.

- Эх, опять я заболталась, а время на месте не стоит, торопится. Вот и Исрафил с эликсиром забвения. Пора, Пал Палыч, пора!

И тут Анакс проснулся...