Хотя... про предков немного позже... Про что я повествовал? Ах, да, вишневый сад! Мы с мамзель больно любим бродить по выложенным камнями узким дорожкам, наслаждаясь красотой сада. Порой мы подолгу сидим на лавке под сенью раскидистого дуба и любуемся красками заката: когда уставшее солнце отправляется на покой за горизонт, на багряном полотне небосвода остается золотая пыль и раскрашивает поверхность заброшенного пруда мириадами затейливых узоров. "Так должно быть в Раю, Руди", - прошептала баронесса в умилении. Я не знал, что ответить, и лишь безмолвно согласился.
На пути в рабочую комнату мамзель я забежал к кухарке. Вы скажете, что чревоугодие - это грех? Будете правы, я знаю, но напрасно борюсь с сим пороком всю свою жизнь в городе. Мы все не без изъянов, господа судьи, мы все не без...
На кухне я томно облапал пышные телеса Авдотьи. Она приводит меня в полнейшую экзальтацию. бесстыдно кокетничал и выпросил у добросердечной дамы вазочку с хрустящим печеньем из миндаля, прихватил стакан свежего фруктового коктейля и побежал по витой лестнице на второй этаж, показав по дороге Найджелу язык и вызывающее выкрикнув: "Болван!". Найджел возмущенно взвизгнул выдохнул и подумал броситься за мной в погоню, потом гордо отвернулся и отправился в свой флигель. "Ни на минуту не забывает своего чванливого английского воспитания".
Под высокими сводами галереи я никогда не любил ходить. Не могу понять и сам, почему. Должно быть, это забытый страх из детства. Ведь вырос я под открытым пологом неба и помещения вызывали во мне всегда чувство дискомфорта. Я опасливо оглядывался, старался выяснить, не следует ли за мной злопамятный дворецкий. "Вроде ничего подозрительного". Я поправил портрет госпожи в золоченной раме, который слегка косо висел, и удивился в который раз сплетням глупой гусыни моей хорошей подруги Авдотьи, которая утверждала, что мамзель ведьма. "Ведьма? Ни-ког-да! Чтоб моя чуткая барыня летала по ночам на метле, готовила зелья и зазывала юных молодцев своими телесами..." Нет, слухам я не дарил своего внимания!
В кабинете было тихо. Я постучался в дверь, приоткрыл ее и заглянув в кабинет. Баронесса одобрила мое появление приветливой улыбкой. Я вошел и замер в восхищении.
Лучи солнца весенним дождем лились в мозаики окна, разбивались о стекла витражей и освещали библиотеку причудливым светом. Мамзель сидела на подоконнике в голубоватом платье, украшенном кружевами, и с интересом наблюдала за прилетевшими с юга лебедями, расположившимися опять в пруду нашего сада со своим потомством.
В робкой тишине мамзель вернулась к столу и, усевшись в кресло, принялась быстро записывать, указав мне кивком на стул. Я протянул ей печенье и напиток, поклонился и отступил на пару шагов, раздумывая стратегию, если вдруг госпожа будет меня корить за мое разгульное поведение или за то, что я заложил в ломбарде наследственный самовар бабушки баронессы, который ей пришлось выкупать за двойную цену.
Я заметил, что хозяйка много работает в последнее время. Должно быть, это связано с генуэзским баламутом Кристофором, который прибыл с делегацией ихнего царя в наше королевство и втесался в доверие барыни.
- Руди, - обратилась ко мне хозяйка. - Я должна тебе доверить что-то важное.
