Geschichten · aus · dem · Weinkeller

Времена пролетали, терялись в бесконечном водовороте ушедшего навсегда и обольстительный отрок становился все дряхлее и дряхлее. Разум его помутился, свет очей потускнел, глубина голоса истощилась и завяла красота лика, покрываясь сетью морщин, - вскоре он совсем ссохся и превратился в цикаду.

"Вот и верь чарам женским, - фыркнул презрительно Анакс. - Ветряные создания, достойные дщери Евы! Они чаруют безумца мгновением наслаждения, мигом трепетной страсти и пылкого томления; искусно завлекают в сети свои, сплетенные из коварства и притворной любви; вдоволь испивши нектара жизни, бросают изнеможенного возлюбленного на произвол судьбы..."

"Пожалуй, я нигилист", - гордо подумал шкодливый кот, любивший покрасоваться и впечатлить. Пусть даже никто этого не видел.

Анакс прислушался к тихой беседе двоих и задумался. В этом сказочном краю, казалось, все возможно, поэтому он нисколько не удивился, когда признал в ночных гостях, потревоживших его покой, Пал Палыча Барсукова и Лошадь. Анакс прокрался к столу, отведал блинов со сметаной, закусил красной икрой и притаился за стволом кипариса, довольно мурлыкая.

Пал Палыч был на удивление бледен и растерян. Его волосы слегка спутались. Темный костюм помялся, а на ноге красовался ботинок с дырявой пяткой. Лошадь, как ни в чем не бывало, вязала носок. В медном сиянии луны она была даже красива: густая грива, шелковистые бока, пушистый хвост. Глаза Лошади, два черных граната, поблескивали и горели неудержимым огнем истины.

- Нет, судьбы не существует, - настаивал Пал Палыч грубовато. - Какую чепуху, Вы, сударыня, несете! Н-е в-е-р-ю. Не верю, право. Я всегда стремился к идеалам, не просил о помощи, не зависел от благосклонности чужаков, не надеялся на Всевышнего. Захотел пошел по этой дороге, захотел по той...

- Ты погоди, Пал Палыч! Какой ты прыткий! Не торопись... Успеешь разнобраться во всем... Узнаешь, по какой дороге пошел... Где плутал... Куда пришел... - Лошадь замолчала, подыскивая слова. - Они не явные, силы эти. Не всяк к их созерцанию способен, - спокойно объясняла она. - Человеку кажется, что он одинок, что ступает нога его по краю пропасти, еще один шаг - и бездна поглотит его, завладеет мыслью, вздохом, пронзит своим холодом сердце и покроет вечным льдом душу; а потом расходятся тучи и путь становится ясней, воля - крепче.

- Гроза прошла, - ухмыльнулся недобро Пал Палыч. - Вы из метеорологов, дражащая?

Лошадь вздохнула, бросила в сторону циничного собеседника строгий взгляд и спокойно продолжила:

- Не всегда мы понимаем истинную причину происшествий. Часто смысл остается уму недоступным. Значительное ускользает взгляду, ничтожное становится фиксовой идеей. Вот, к примеру, Анакс...

Анакс выглянул из-за дерева, покрутил недоверчиво головой и решил, что прятаться смысла нет. "Все-то она знает, - какая пренеприятнейшая особа". Он горделиво задрал хвост, покинул свое убежище и присоединился к дискуссии, усевшись на всякий случай подальше от Пал Палыча.

Пал Палыч покосился: "Только его не хватало для полноты картины".

- Вот, к примеру, Анакс - Лошадь кивнула в сторону любопытного кота, - вспомнил легенду о цикадах, по сути рассудил про меланхолию и коварство, но не заметил впопыхах, что порой цикады являются еще и символом бессмертия, предвестниками потусторонней жизни...

Анакс убедительно закивал, а Пал Палыч вконец рассердился и хотел возразить, как вдруг Лошадь заметила бледного юношу, облаченного в белые одеяния.

- Эх, опять я заболталась, а время на месте не стоит, торопится. Вот и Исрафил с эликсиром забвения. Пора, Пал Палыч, пора!

И тут Анакс проснулся...

Остальное имущество составляли сервант с витриной для посуды, небольшой шкаф, в котором Пал Палыч хранил крупу, да холодильник марки "бирюса". Ночами в нем страшно громыхало, а иногда даже размораживалась морозилка, и тогда вода заливала зеленый линолевый пол. Воду Анакс не любил. Он боялся микробов и прочей нечисти.

Анакс приоткрыл холодильник и зажмурился от яркого света. Некоторое время он стоял неподвижно и наслаждался отрезвляющей прохладой. "Пить я буду реже", - решил он и принялся уверенно обыскивать полки на предмет съестного. Анакс был гурманом, но выбирать особо не приходилось. Он выловил из кастрюли с борщом кусок говядины и принялся его жадно поглощать.

- Дай виноградину, Толстый.

Пискливый голос Мыши раздражал Анакса, и порой он всерьез собирался поймать ее и, возможно, даже попробовать на вкус, но сила воли каждый раз подводила.

- Перебьешься без виноградины, - буркнул он в ответ.

- Не будь жмотом. Малым нужны витамины. Дай виноградину, Толстый.

- Не дам, мне тоже нужны витамины.

Анакс аппетитно чавкал и одновременно вылавливал из баночки оливки, начиненные миндалем.

- Тебе и оливок дать? Для полноты картины, так сказать... - добавил он и залился довольным смехом, поражаясь собственному остроумию.

- Оливок не надо. Не привыкшие мы. Дай виноградину, а то хуже будет.

Анакс высунул голову из холодильника и посмотрел на пол. Мышь выглядела довольно таки уверенной и была готова к долгим дискуссиям, это он сразу заметил. Он вообще был очень наблюдательным.

- Эх, что ж я такой сердобольный? - Размышлял он про себя, разглядывая серую соседку с глазами-бусинками. Он достал гроздь красного винограда и протянул его просительнице. - Чеши отсюда, отжую, предупреждаю последний раз.

Мышь прыснула, схватила подарок и посеменила в норку.

- Спасибо, Толстый. - Раздалось через некоторое время снизу.

Анакс махнул лапой и что-то промямлил. Его рот был занят шоколадным тортом. Он осторожно вылез из холодильника, закрыл дверцу и направился к окну.

а улице была ночь. В деревне еще горели тусклым светом фонари. Мир погрузился в сладкий сон. Анакс отодвинул розоватую ситцевую занавеску в цветочек и выглянул наружу. На лавочке возле подъезда сидела парочка влюбленных и что-то друг другу нашептывала. Потом парень обнял девушку с русой косой за талию и разговор прекратился совсем. "Развратники", - осуждающе хотел Анакс крикнуть, но потом передумал. Лень. Еда приятно грела живот и разливалась теплом по всему кошачьему телу. Он уже хотел отойти от окна и отправиться на покой, когда в ветвях что-то зашевелилось. Анакс притаился и начал вглядываться в тени.

"Ой, мамочки, - ураганом пронеслась страшная мысль в голове и шерсть на спине встала дыбом. - Что же сегодня творится?"

Он спрятался и три раза наспех перекрестился. "Белая горячка, никак белая горячка. Вторая бутылка "узо" была лишней, я чувствовал, чувствовал".

- Не найдется огурчика, соколик? - раздался странный вопрос из ветвей осины.

Анакс молчал, как застывшее мраморное изваяние - гордое и ледяное.

- Огурчика хорошо бы сейчас, солененького. Да ты не бойся, я тебя не обижу.

Кот набрался смелости и выглянул из-за занавески:

- А я и не боюсь. Что мне тебя бояться? - молвил он заносчиво и поглядел на лошадь, вязавшую белый шерстяной носок. - Экая невидаль.

- Ну, тогда неси огурчик. Больно солененького хочется.

- Я тебе, что, благотворительная организация? - нахамил Анакс, постепенно успокаиваясь и одновременно размышляя: "А действительно, что страшного? Ну лошадь, ну сидит на суку. Кто сказал, что нельзя?"

- Соколик, не надо грубить пожилой женщине. Прошу тебя, - строго отчитала Лошадь Анакса.

Анакс устыдился. Он даже покраснел под густым мехом, но не подал виду.

- Может, еще по стопочке? У меня "узо" имеется...

- Узо? Ты грек никак?

- Вполне себе, - скромно потупил взгляд Анакс.

- А рожа на персидскую похожа. Вон - круглая какая.

- Ты на свою рожу погляди! - разозлился кот, обиженный в глубине души таким невежественным поведением лошади. - Тебя, между прочим, никто не звал сюда. Сама приперлась.

Быстро успокоился и отправился за солеными огурцами и водкой. "Надо еще сальца прихватить".

Анакс осторожно поставил всю снедь на поднос и приволок его к подоконнику.

- Где пировать будем? У тебя, у меня?

Лошадь открыла рот, чтоб что-то ответить, но Анакс уже вылезал наружу и неловко тащил поднос к гостье.

- Ну, будем, что ли? - произнес он тост.

- Кто будет, а кто и не будет. Всякое случается...

Лошадь оказалась интересным собеседником и пару часов пронеслись незаметно. Они беседовали о том, о сем: о безвозвратности времени, об эстетике культуры Древней Греции, в которой Лошадь подозрительно хорошо разбиралась, о суете бытности и праздности чуда.

Лошадь засобиралась.

- Мы еще увидимся? - заинтересовался Анакс.

- Вряд ли. Нам не разрешается вас часто навещать. Но ты заходи, соколик, заходи, не забывай. Нам скучно.

- Куда заходить?

- Да там я, - махнула Лошадь неопределенно. - Там, за кладбищем. У речки свернешь налево. Через мостик. Сразу увидишь.

- Чего? За кладбищем? - Анакс попятился. - По кладбищу я боюсь ходить, там мертвые.

Лошадь улыбнулась:

- А почем нас бояться, соколик? Мы смирные. Никого не трогаем.

Часы в коридоре забили полночь.

Анакс перепугался глухого гула маятника, перевернул с грохотом поднос и влетел в дом; закрыл створки окна и задернул занавески. Сердце стучало в самом кончике хвоста, а душа покинула перепуганное тело и наблюдала, как Лошадь спускается с дерева и выходит на дорогу. Пушистой бесформенной массой кот спускался по холодной стенке на пол и, свернувшись клубком, притаился, боялся и вздохнуть.

А с улицы еще долго доносился эхом звонкий цокот лошадиных копыт.