Geschichten · aus · dem · Weinkeller

Змейкой извивалась река, тихо журчала вода, переговариваясь с нимфами и наядами. Перламутром переливался снег на вершинах гор. Испугавшись резких шорохов, вспорхнула из кустов черники стая птиц, поднялась в воздух.

Одни почивали, другим снились безмятежные сны, - яркие и пленительные. Третьи мучились бессонницей, горевали, печалились, вкушали радость, лелеяли мечты, с нетерпением ожидали, когда займется заря; когда Селена, богиня луны, сойдет с небосклона и на востоке розоперстая Эос зажжет утреннюю звезду, когда раскроет она врата дворца бога солнца Гелиоса и польет землю жаждущую росой из золотого кувшина.

Анакс поднялся с пола и неспокойно огляделся. Это был всего лишь сон; странный, неспокойный, лишенный видимого смысла сон. "Надо же, - усмехнулся он. - Больше никаких стихотворных излияний Пал Палыча! Приснится белиберда... лошадь на дереве... с носком... или... нет, лошадь-таки была... Расскажи кому, засмеют. Не плохо бы пожить в том раю: ни трудиться не надо, ни беспокоиться, ни заботиться о будущем своем. Все готово, все тебе в угоду, все тебе на радость. Какая идиллия".

... И никто не заметил, а если и заметил, то не придал значения, что в ту ночь почти все проснулись, когда на улице еще царила темень; что всем снился один сон, манящий уставшую душу своей гармонией и тишиной.

Мышь в теплой постели, которую она устроила в ржавой банке с наклейкой "шпроты", потеплей закуталась в одеяльце, повернулась на другой бок и задремала. Руди зевнул, поправил подушки и мирно захрапел в своей каморке. Высунул голову из-под панциря Черепах, глянул на посапывающую рядом Полину, выгнал из палатки двух улиток и снова - на боковую. На другом конце города встала и Татьяна. Ей тоже не спалось. Но о ней немного позже.

Анакс потянулся, потрогал лапкой пустую мышеловку, недовольно побурчал и решил проведать Пал Палыча.

"Где же мы, сударь, гуляем до утра? Опять за юбками волочемся?.. Какой ловелас", - подумал он, не застав хозяина дома. В спальной комнате на кресле и на стульях, на подоконнике и на полках старого платяного шкафа валялась скомканная одежда, возле кровати - небрежно брошенная обувь. Анакс забеспокоился. Он давно приметил, что с Пал Палычем творилось неладное, доселе небывалое. Он стал рассеянным, часто забывал накормить своего питомца, а порой прогуливал работу, бесстыдно врал и пропадал неизвестно где по несколько дней. По возвращению же был мил и приветлив.

Анакс поглядел в коридоре, заглянул в маленькую кладовку под лестницей, поднялся на чердак и проверил еще раз кухню. Пал Палыча нигде не было.

Времена пролетали, терялись в бесконечном водовороте ушедшего навсегда и обольстительный отрок становился все дряхлее и дряхлее. Разум его помутился, свет очей потускнел, глубина голоса истощилась и завяла красота лика, покрываясь сетью морщин, - вскоре он совсем ссохся и превратился в цикаду.

"Вот и верь чарам женским, - фыркнул презрительно Анакс. - Ветряные создания, достойные дщери Евы! Они чаруют безумца мгновением наслаждения, мигом трепетной страсти и пылкого томления; искусно завлекают в сети свои, сплетенные из коварства и притворной любви; вдоволь испивши нектара жизни, бросают изнеможенного возлюбленного на произвол судьбы..."

"Пожалуй, я нигилист", - гордо подумал шкодливый кот, любивший покрасоваться и впечатлить. Пусть даже никто этого не видел.

Анакс прислушался к тихой беседе двоих и задумался. В этом сказочном краю, казалось, все возможно, поэтому он нисколько не удивился, когда признал в ночных гостях, потревоживших его покой, Пал Палыча Барсукова и Лошадь. Анакс прокрался к столу, отведал блинов со сметаной, закусил красной икрой и притаился за стволом кипариса, довольно мурлыкая.

Пал Палыч был на удивление бледен и растерян. Его волосы слегка спутались. Темный костюм помялся, а на ноге красовался ботинок с дырявой пяткой. Лошадь, как ни в чем не бывало, вязала носок. В медном сиянии луны она была даже красива: густая грива, шелковистые бока, пушистый хвост. Глаза Лошади, два черных граната, поблескивали и горели неудержимым огнем истины.

- Нет, судьбы не существует, - настаивал Пал Палыч грубовато. - Какую чепуху, Вы, сударыня, несете! Н-е в-е-р-ю. Не верю, право. Я всегда стремился к идеалам, не просил о помощи, не зависел от благосклонности чужаков, не надеялся на Всевышнего. Захотел пошел по этой дороге, захотел по той...

- Ты погоди, Пал Палыч! Какой ты прыткий! Не торопись... Успеешь разнобраться во всем... Узнаешь, по какой дороге пошел... Где плутал... Куда пришел... - Лошадь замолчала, подыскивая слова. - Они не явные, силы эти. Не всяк к их созерцанию способен, - спокойно объясняла она. - Человеку кажется, что он одинок, что ступает нога его по краю пропасти, еще один шаг - и бездна поглотит его, завладеет мыслью, вздохом, пронзит своим холодом сердце и покроет вечным льдом душу; а потом расходятся тучи и путь становится ясней, воля - крепче.

- Гроза прошла, - ухмыльнулся недобро Пал Палыч. - Вы из метеорологов, дражащая?

Лошадь вздохнула, бросила в сторону циничного собеседника строгий взгляд и спокойно продолжила:

- Не всегда мы понимаем истинную причину происшествий. Часто смысл остается уму недоступным. Значительное ускользает взгляду, ничтожное становится фиксовой идеей. Вот, к примеру, Анакс...

Анакс выглянул из-за дерева, покрутил недоверчиво головой и решил, что прятаться смысла нет. "Все-то она знает, - какая пренеприятнейшая особа". Он горделиво задрал хвост, покинул свое убежище и присоединился к дискуссии, усевшись на всякий случай подальше от Пал Палыча.

Пал Палыч покосился: "Только его не хватало для полноты картины".

- Вот, к примеру, Анакс - Лошадь кивнула в сторону любопытного кота, - вспомнил легенду о цикадах, по сути рассудил про меланхолию и коварство, но не заметил впопыхах, что порой цикады являются еще и символом бессмертия, предвестниками потусторонней жизни...

Анакс убедительно закивал, а Пал Палыч вконец рассердился и хотел возразить, как вдруг Лошадь заметила бледного юношу, облаченного в белые одеяния.

- Эх, опять я заболталась, а время на месте не стоит, торопится. Вот и Исрафил с эликсиром забвения. Пора, Пал Палыч, пора!

И тут Анакс проснулся...

Остальное имущество составляли сервант с витриной для посуды, небольшой шкаф, в котором Пал Палыч хранил крупу, да холодильник марки "бирюса". Ночами в нем страшно громыхало, а иногда даже размораживалась морозилка, и тогда вода заливала зеленый линолевый пол. Воду Анакс не любил. Он боялся микробов и прочей нечисти.

Анакс приоткрыл холодильник и зажмурился от яркого света. Некоторое время он стоял неподвижно и наслаждался отрезвляющей прохладой. "Пить я буду реже", - решил он и принялся уверенно обыскивать полки на предмет съестного. Анакс был гурманом, но выбирать особо не приходилось. Он выловил из кастрюли с борщом кусок говядины и принялся его жадно поглощать.

- Дай виноградину, Толстый.

Пискливый голос Мыши раздражал Анакса, и порой он всерьез собирался поймать ее и, возможно, даже попробовать на вкус, но сила воли каждый раз подводила.

- Перебьешься без виноградины, - буркнул он в ответ.

- Не будь жмотом. Малым нужны витамины. Дай виноградину, Толстый.

- Не дам, мне тоже нужны витамины.

Анакс аппетитно чавкал и одновременно вылавливал из баночки оливки, начиненные миндалем.

- Тебе и оливок дать? Для полноты картины, так сказать... - добавил он и залился довольным смехом, поражаясь собственному остроумию.

- Оливок не надо. Не привыкшие мы. Дай виноградину, а то хуже будет.

Анакс высунул голову из холодильника и посмотрел на пол. Мышь выглядела довольно таки уверенной и была готова к долгим дискуссиям, это он сразу заметил. Он вообще был очень наблюдательным.

- Эх, что ж я такой сердобольный? - Размышлял он про себя, разглядывая серую соседку с глазами-бусинками. Он достал гроздь красного винограда и протянул его просительнице. - Чеши отсюда, отжую, предупреждаю последний раз.

Мышь прыснула, схватила подарок и посеменила в норку.

- Спасибо, Толстый. - Раздалось через некоторое время снизу.

Анакс махнул лапой и что-то промямлил. Его рот был занят шоколадным тортом. Он осторожно вылез из холодильника, закрыл дверцу и направился к окну.

а улице была ночь. В деревне еще горели тусклым светом фонари. Мир погрузился в сладкий сон. Анакс отодвинул розоватую ситцевую занавеску в цветочек и выглянул наружу. На лавочке возле подъезда сидела парочка влюбленных и что-то друг другу нашептывала. Потом парень обнял девушку с русой косой за талию и разговор прекратился совсем. "Развратники", - осуждающе хотел Анакс крикнуть, но потом передумал. Лень. Еда приятно грела живот и разливалась теплом по всему кошачьему телу. Он уже хотел отойти от окна и отправиться на покой, когда в ветвях что-то зашевелилось. Анакс притаился и начал вглядываться в тени.

"Ой, мамочки, - ураганом пронеслась страшная мысль в голове и шерсть на спине встала дыбом. - Что же сегодня творится?"

Он спрятался и три раза наспех перекрестился. "Белая горячка, никак белая горячка. Вторая бутылка "узо" была лишней, я чувствовал, чувствовал".

- Не найдется огурчика, соколик? - раздался странный вопрос из ветвей осины.

Анакс молчал, как застывшее мраморное изваяние - гордое и ледяное.

- Огурчика хорошо бы сейчас, солененького. Да ты не бойся, я тебя не обижу.

Кот набрался смелости и выглянул из-за занавески:

- А я и не боюсь. Что мне тебя бояться? - молвил он заносчиво и поглядел на лошадь, вязавшую белый шерстяной носок. - Экая невидаль.

- Ну, тогда неси огурчик. Больно солененького хочется.

- Я тебе, что, благотворительная организация? - нахамил Анакс, постепенно успокаиваясь и одновременно размышляя: "А действительно, что страшного? Ну лошадь, ну сидит на суку. Кто сказал, что нельзя?"

- Соколик, не надо грубить пожилой женщине. Прошу тебя, - строго отчитала Лошадь Анакса.

Анакс устыдился. Он даже покраснел под густым мехом, но не подал виду.

- Может, еще по стопочке? У меня "узо" имеется...

- Узо? Ты грек никак?

- Вполне себе, - скромно потупил взгляд Анакс.

- А рожа на персидскую похожа. Вон - круглая какая.

- Ты на свою рожу погляди! - разозлился кот, обиженный в глубине души таким невежественным поведением лошади. - Тебя, между прочим, никто не звал сюда. Сама приперлась.

Быстро успокоился и отправился за солеными огурцами и водкой. "Надо еще сальца прихватить".

Анакс осторожно поставил всю снедь на поднос и приволок его к подоконнику.

- Где пировать будем? У тебя, у меня?

Лошадь открыла рот, чтоб что-то ответить, но Анакс уже вылезал наружу и неловко тащил поднос к гостье.

- Ну, будем, что ли? - произнес он тост.

- Кто будет, а кто и не будет. Всякое случается...

Лошадь оказалась интересным собеседником и пару часов пронеслись незаметно. Они беседовали о том, о сем: о безвозвратности времени, об эстетике культуры Древней Греции, в которой Лошадь подозрительно хорошо разбиралась, о суете бытности и праздности чуда.

Лошадь засобиралась.

- Мы еще увидимся? - заинтересовался Анакс.

- Вряд ли. Нам не разрешается вас часто навещать. Но ты заходи, соколик, заходи, не забывай. Нам скучно.

- Куда заходить?

- Да там я, - махнула Лошадь неопределенно. - Там, за кладбищем. У речки свернешь налево. Через мостик. Сразу увидишь.

- Чего? За кладбищем? - Анакс попятился. - По кладбищу я боюсь ходить, там мертвые.

Лошадь улыбнулась:

- А почем нас бояться, соколик? Мы смирные. Никого не трогаем.

Часы в коридоре забили полночь.

Анакс перепугался глухого гула маятника, перевернул с грохотом поднос и влетел в дом; закрыл створки окна и задернул занавески. Сердце стучало в самом кончике хвоста, а душа покинула перепуганное тело и наблюдала, как Лошадь спускается с дерева и выходит на дорогу. Пушистой бесформенной массой кот спускался по холодной стенке на пол и, свернувшись клубком, притаился, боялся и вздохнуть.

А с улицы еще долго доносился эхом звонкий цокот лошадиных копыт.

Вторник, унылый день, а впереди еще целая неделя. Работать не хотелось совсем. Наступала весна с ее душистым воздухом, лазурным небом, цветущими деревьями и прохладным вечерним дождем. По утрам мороз еще покрывал лужи тонким слоем льда, но к полудню выходило солнце и согревало все своим теплом. На березе под окном устроились два белогрудых голубя и тихо ворковали. "Интересно, как полетят голуби..." - подумала Татьяна, но быстро отсеяла эту идею. С голубями не так отрадно, другое дело - пингвины. Есть в этом времяпровождении что-то томное, аристократическое.

Татьяна была и впрямь аристократкой. Урожденная княжна Алединская-Горленко из старинного польского рода. Иногда она даже скучала по былым временам, свидетельницей которых она была лишь по красочным рассказам своей бабушки, годами умудренной княгини Александры, да по старым поблекшим фотографиям из семейных альбомов. "От бала я сейчас, пожалуй, не отказалась бы", - подумала Татьяна лениво и вернулась к столу. Ее ждали два романа и груда присланных дилетантами рукописей. Работать все еще не хотелось.

Издательский дом "Сказки и легенды" находился на центральной площади в новом тринадцатиэтажном здании с лифтом. Бюро были уютные, а вид на город и вырисовывающийся вдали горный хребет ошеломлял. Татьяна взяла в руки карандаш и принялась рассеянно редактировать семнадцатую главу произведения, когда раздался звонок телефона.

- Алединская, "Сказки и легенды", - сказала она привычно и отбросила со лба непослушную прядь волос. Звонил Пал Палыч Барсуков, председатель правления издательского дома.

Пал Палыч был строгий, но справедливый начальник. Он никогда не делал своим подчиненным поблажки, никогда не принимал на работу по блату и был персоной высоких моральных стандартов. Он был невысокого роста, немного полноват и лыс, чем вызывал у особ пола прекрасного насмешливые улыбки. Романов на рабочем месте Пал Палыч из принципа никогда не заводил, а так хотелось, так хотелось. Он жил одиноко в старом доме на окраине Подгорецка в маленьком апартаменте и писал по ночам стихи. Иногда он читал их вслух своему рыжему коту Анаксу, но животное не понимало всей глубины боли и одиночества хозяина. "Какой же ты осел", - невесело констатировал каждый раз Пал Палыч и выгонял кота из комнаты. Затем он укладывался на старую скрипучую кровать и долго думал о неблагодарности бытия.

На вопросы председателя Татьяна отвечала кратко:

- Нет, Пал Палыч, рукопись еще не пришла.

- Да, я понимаю, что время подгоняет.

- Хорошо, Пал Палыч, я непременно все узнаю.

- Да, прям сейчас. До свидания.

Быстро закончив назойливый разговор, она задумалась. Время и правда - подгоняло.