Geschichten · aus · dem · Weinkeller

сю ночь напролет Татьяна работала. Переводила стихотворения танзанийской поэтессы Эмили Векунду с суахили на русский. На столе в рабочем кабинете - творческий беспорядок: компьютер включен, потрепанная рукопись сборника "Сновидения одиночества" лежит возле лампы, два тома орфографического словаря суахили - английский в обработке Замани Дафу-Сенгор теснятся на подоконнике возле букета из пионов и фиолетовых астр, поставленного в простую стеклянную вазу; скрепки, перья, красные чернила, клочки светлой бумаги.

Пасмурный рассвет едва начал заниматься, задребезжал тусклым заревом над покрытыми снегом шапками гор, когда Нанда вернулась с ярмарки. Забросила по углам свои красные дорогие туфли с золотистой пряжкой и высокими каблуками, раскидала по всей зале обновки и уселась, насупившись, в кресло, - начала перелистывать книги в поисках иллюстраций, вздыхать и демонстративно охать.

- Ты не в духе? - Татьяна не вытерпела, отложила ручку в сторону и повернулась к кузине, чтобы выяснить причину ее неудовольствия.

- В духе, не в духе... - Сервананда заерзала. - Где Квадрупель? Не объявлялся сегодня? Вся губерния знает про наши вылазки... Идет молва, что привидения нынче по трое гастролируют и фальшивым фальцетом арии голосят...

- Чем тебе Квадрупель опять не угодил?.. Он нас вечером навещает... Что случилось?

- Ничего не случилось! Пока... Догадываются люди, что необычайное творится... Вурдалаки ночами в глуши лесов воют, прохожих распугивают...

- Какие вурдалаки?

- Ну, какие вурдалаки бывают? Соображай быстрей! Ей-богу...

- Сухопутные? Я в вурдалаках не разбираюсь... - Татьяна захохотала.

- Остроумно! - разозлилась Сервананда, с шумом поднялась, поставила книгу на полку. - Какие вурдалаки?! Я ведь предупреждала, что он переберет и будет буянить. Сколько раз говорила!? Так нет! Кто меня слушает?! Котик хороший, не обижай его... Он не злоупотребляет... Он нам светить будет, фонариком... Как бы не так! Он среди ночи - мало того, что возле усадьбы бургомистра капаем! - любимый романс затянул. Он, видите ли, томится желанием облагодетельствовать нас своим пленительным песнопением. Фофан лохматый!

- Не расстраивайся... Ничего страшного не произошло. Анакса никто не знает, нас ни душа не видела. Темень на дворе какая была... - Татьяна нервно забарабанила пальцами по столешнице. - Будем впредь осторожней. А где сам виновник слухов, кстати? Я его с утра искала...

- Сгинул! - Сервананда огрызнулась. - Барсуков твой за ним приходил! Забрал с собой... Будет чертовщину развлекать, оперетты ставить в тамошнем театре... У меня плохое настроение. Непогода собирается... Я, как на зло, на пляж собиралась... Новый купальник выбирала... Все планы насмарку!

- Дождь пройдет! К обеду ветер все тучи разгонит. Вот увидишь! Что злиться напрасно?..

Сервананда бросила в сторону Татьяны угрюмый взгляд:

- Устала я... Пойду, пожалуй, спать. До обеда не буди. Мне должны позвонить... А впрочем... Не знаю, наври что-нибудь. Какая разница?.. Все равно... - И она удалилась, громко хлопнув дверью.

В обед небеса и впрямь разразились ливнем.

Набежали кустистые, серые тучи, потемнело и ледяная стена заслонила поместье от всего мира, обрушившись водопадом на заждавшуюся живительной влаги землю. Крупные капли забарабанили по крыше, били по стеклам, стегали пыльную листву деревьев, омывали столетний камень стен и моста, будоражили зеркальную поверхность реки. На миг природа вокруг перестала существовать, отдав себя во власть воды.

А когда стихии наконец угомонились, мир засиял новой, насыщенной палитрой красок.

этом старинном поместье на берегу реки живет теперь Анакс. Уже вторую неделю он выбирается ранним утром из окна и спускается по стволу березы вниз, на зеленую поляну. Некоторое время он задумчиво наблюдает за семейством ёжиков, которых сердобольная Татьяна приютила прошлой осенью, и отправляется, важно задрав хвост, обследовать ближние овраги, холмы и ручьи.

"Чтобы люди не говорили, жизнь искрится приятными минутами! - Довольно размышляет Анакс, осчастливленный прихотью непоседливой Фортуны. - Не пропади Пал Палыч, ничего бы не изменилось. Жил бы так себе: скитался целыми днями, снедь добывал. А сейчас? Сплю на мягкой подушке, библиотека под самым боком - читай, не хочу! Раздолье, куда глаз не глянет. Здесь тебе и молоко ледяное, и грудинка, и лакомая рыбка".

- Вы у Пал Палыча живете? - спросила его Татьяна той злосчастной ночью на огороде. - Надо же?! Бывают совпадения.

- Какие совпадения? - отозвался Анакс. - Вы тоже у Пал Палыча живете? Я Вас не видел... - Он пытливо вытаращился на Татьяну, пригляделся и радостно воскликнул: - Знаю, знаю! Как же! Фотография у него Ваша имеется. Он все на нее смотрел, вздыхал...

Щеки Татьяны запунцовели:

- Нет, право, какие глупости! Про фотографии я не ведаю. Мы вместе работаем.

- Работали! - поправил ее Анакс. - Сдается мне, что он не вернется...

- Куда же он делся? У него дел невпроворот.

- Кто его знает? Вальпургиева ночь! Нечисть его и взяла! Зачем ночами шастать по перелескам и пустынным закоулкам?

Набравшись смелости, Сервананда выглянула из-за плеча Татьяны:

- Тебя-то что не взяла, черта окаянного? Тоже не ангел, поди... Так напугал!

- Позвольте, позвольте... - Анакс заносчиво приструнил особу, которая ему сразу не пришлась по вкусу.

- Не ругайтесь! Что вы? - Татьяна перебила. - Вы теперь без хозяина живете? Это Пал Палыча дом? Какой... ветхий... Я всегда считала, что он в городе живет...

Анакс грустно воззрился на небо, затем на знакомые четыре окна, за которыми скрывалась квартира пропавшего Барсукова, и ему стало себя невероятно жалко.

- Да, вот! - Он склонил голову и незаметно смахнул набежавшую слезу. - Так и живем-с. Впроголодь. Я даже исхудал. Пощупайте. Видите, какие тощие бока?.. И не покормит никто! Сначала холодильник какой-никакой был. Перебивались... Неделю назад приехал грузовик, рабочие в синих комбинезонах погрузили все пожитки и уехали.

Татьяна призадумалась, поглаживая непоседливого кота по голове:

- Так у нас много места... Если хотите...

- Да, хотим! Непременно! - Анакс долго не раздумывал. Он подмигнул своей благодетельнице, расплылся в улыбке и куда-то убежал, прокричав напоследок: - Вы не уходите! Я сейчас вернусь.

- Тоже мне, самаритянка! - Сервананда уперлась ладонями в свои крутые бедра. - Зачем нам кот? Какая от него польза? У нас и мышей-то нет...

Татьяна пожала плечами:

- Пусть живет! Места не жалко?.. Давай, собираем кирки, лопаты...

Когда Анакс вернулся, со шкатулкой в лапах и ковриком подмышкой, все было готово в дорогу. Лопаты лежали в небольшой тележке, рядом с брошенными викторианскими нарядами, пустым термосом и пакетами от бутербродов.

- Запрыгивайте! - Татьяна освободила место, сдвинул грязный шпатель. - Идти далеко.

Чудеса-то порой случаются - в самый неожиданный момент!

Анакс прошелся по двору. Солнце заходило. Верхушки деревьев стояли в золотистом огне лучей, а между стволами туман уже начал плести свою волшебную вуаль. Кот пробрался тем же путем в дом, последний раз выглянул в сад и порешил озарить своим присутствием кухню: проголодался.

В кухне на стуле возле окна кто-то сидел и курил. Татьяна уже спала и видела свой третий сон, ее рассеянная кузина отправилась еще вчера в соседнюю деревню на гулянку. В доме никого не должно было быть! Анакс с удивлением пригляделся. Седовласый старик, одетый в мундир с расшитым серебряными нитями бортом, заинтересованно посмотрел в ответ, спрятал в бархатный футляр трубку, громко чихнул и растворился в воздухе.

Анакс поджал хвост и бесшумно проскользнул в приоткрытую дверь, со страху так и забыв развернуться. Он медленно пятился по сумеречному коридору, по широкой лестнице, в спальню Татьяны; залез под одеяло и закрыл лапами глаза.

"С ума схожу, с ума схожу, с ума схожу..." - Он повторял эти слова долго-долго, как заклятие, незаметно проваливаясь в тревожный сон.

вухэтажный дом под крышей из темной черепицы; каменные шероховатые стены, поросшие плющом, вьюнками, диким виноградом и розами. Между затейливыми изумрудными узорами, гроздями бордовых ягод и розоватыми гирляндами - светлые сплетения окон, светящихся янтарным отблеском ночных ламп. С торца тяжелая кованная дверь с дозориной открывается на лестницу, лестница спускается игривым изгибом к реке. Белые кувшинки, камыш, пестрые цветы. Вода прохладная и ясная. Ровным слоем лежат на дне гладкие камешки. Туда-сюда снуют рыбы, проскользнет длинноногий паук, в осоке притаились лягушки. Они и не думают охотиться - разнежились и дремлют в сумеречной прохладе вечера, лишь изредка поднимают головы и лениво переговариваются друг с другом.

Вокруг ни души. Блаженная тишина, нарушаемая лишь заливистой трелью птиц, попрятавшихся в кронах деревьев. Разгар лета - пора выводить птенцов.

На другой берег можно перейти по акведуку с одинокой низкой аркой, построенному из того же сероватого камня, что и дом.

Парадный фасад дома выходит на северо-восток, в запущенный сад. Раньше на месте дома стояла небольшая хижина с покосившими от времени стенами и кустом ежевики на соломенной крыше. Принадлежала она прадеду Татьяны, человеку строгих нравов - суровому и работящему. Никто не знал, откуда он пришел. Высокий, здоровый как бурый медведь, с всклоченными патлами волос. "Оттуда", - коротко пояснял он, недовольно хмурил кустистые черные брови и показывал в сторону леса. Вот и весь сказ. Народ его побаивался, поэтому спрашивал не часто.

Боголюб Силимирович, упокой Господь грешную душу его, трудился поначалу в кузнице. Подковывал коней, точил соседям косы, тупые ножи и помогал по мелочам. Со временем разжился, поступил на службу к овдовевшей супруге князя Алединского, сраженного пулей соперника на дуэли.

Своей супруге муж оставил большие долги, троих незаконнорожденных отроков и визгливую собачонку Сесиль, с удивительной рьяностью пожиравшую все запасы съестного и без устали гонявшуюся по двору за своим хвостом. Дарина, погоревав да покручинившись, с судьбой смирилась. Уплатила картежные долги усопшего, пристроила глуповатых отроков на учебу в соседнюю губернию, продала нудную болонку нелюбимой свояченице, да и зажила себе на пользу. А со временем привыкла к новому приказчику, приголубила его и, несмотря на гнев семьи и косые взгляды соседей, сочеталась с ним крепкими узами брака.

Тем же летом они переехали на реку Иву, копейку берегли - жили скромно, но душа в душу. Обзавелись хозяйством, выстроили дом и подняли дочку, кареглазую княжну Александру с прозрачной фарфоровой кожей, алыми губами и вьющимися каштановыми кудрями - бабушку Татьяны.

Бывают такие места, где человек забывает все на свете и начинает ощущать связь с прошлым и будущим. Там, где обыденное вдруг перестает существовать, стрелка маятника замирает, и душа освобождается от груза невзгод и переживаний. Для Татьяны этим местом стал дом предков.

Каждое лето она возвращалась в него, уставшая от городской суеты и кропотливой работы, чтобы отдохнуть и вновь набраться сил: часами гуляла в лесу, скрытая могучими дубами и ясенями от любопытных взоров; сидела на берегу реки, опустив ноги в воду, и думала о чем-то своем. Порой она забиралась по винтовой лестнице на чердак, зажигала керосиновую лампу и открывала один из кованных сундуков, покрытых полувековым слоем пыли; извлекала на свет старые альбомы с поблекшими фотографиями, забытые письма, пожелтевшие свитки, свадебное платье своей прабабушки - белое с кружевами на декольте и перламутровыми жемчужинами на лифе. Так и проходили дни - в раздумьях и мечтах.

Когда же лето дряхлело, воздух становился холодным от дыхания осени, а по небу тащились бесконечной вереницей косматые сизые тучи, проливали свою грусть на землю, исходились слезами дождей, деревья ломились от фруктов: от красных яблок, спелых груш и ароматных слив. Татьяна собирала плоды в плетенную корзину и готовила впрок: варила в летней кухне пахучие варенья из крыжовника с грецким орехом, из ягод малины, смородины и клубники; готовила вишневые и брусничные компоты, пюре из персиков и абрикосов; закрывала салаты из огурцов и помидоров, вкусные блюда из баклажанов и болгарского перца. Как в былые времена.

накс выполз на крыльцо и огляделся. На улице никого не было. Прохладный ветер дул с севера, со стороны гор, задумчиво покачивал ветки деревьев, шелестел в цветах роз и гвоздик на неухоженных клумбах по обе стороны скрипящей лестницы, повидавшей многое и скрывавшей ни одну тайну. Анакс ухмыльнулся, поглядывая на деревянную лавочку, стоящую в сени осины. Прошлым летом, такой же вот неспокойной ночью, он был первым, кто обнаружил непристойные надписи, выставляющие достопочтенных жителей дома в неблагоприятном свете. Неизвестный злоумышленник, вооружившись заржавевшим ножиком, пробрался во двор и нацарапал их на спинке лавочки.

Васька с третьего этажа - прелюбодей!, Здесь была Даша Ф., Отец Сергий любит монашку Пелагею, Пал Палыч украл червонец из церковной приходской кассы. Три раза. - гласили лаконичные послания. Злодея искали, но так и не нашли. Дворник Сидор ворчал, долго сидел на лавочке в белых валенках, пытался уничтожить следы безобразия и спасти честь, как ему казалось, невинных жертв людской молвы.

Анакс пожал плечами. Он видал и не такое.

Шум становился громче, настойчивей и теперь можно было даже различить негодующие голоса и обрывки разговора. За домом на огороде ссорились. Анакс удивился. Он бесшумно спустился вниз и прокрался к забору.

- Я устала. Сколько можно копать?

- Мы только начали. Будь терпеливей. Если бы ты больше работала и меньше жаловалась, дела бы продвигались намного быстрей.

- Он ведь опять ошибся! Или забыл... Или место перепутал... Ведь сколько времени уже прошло!

- Вряд ли... Он старой закалки! Я ему верю.

- Ты такая наивная, я удивляюсь, право. Ты пораскинь мозгами, он каждый вечер по бутылке коньяка выпивает. При таком образе жизни и мы с тобой не вспомним, кто такие и что здесь делаем, а на него и подавно рассчитывать не приходится...

- Сейчас вон там, в углу возле сарая, попробуем и домой. Еще пару часов, ладно? Труд облагораживает, - Татьяна засмеялась. - Завтра отоспимся.

- Возле сарая, - не унимался темный силуэт в длинном светлом платье. - А потом за сараем... А потом под сараем... А потом в кустарнике ежевики... Ты как хочешь, а я больше не могу от соседей ночами улепетывать. В какой?.. В пятый раз на этой неделе. Так и голову сломить не трудно. Я к тебе на отдых приехала, а ты меня эксплуатируешь почище владельца плантаций. Сейчас брошу лопату, вот прямо здесь и брошу, и пойду домой.

- Угомонись. Отдохни, что ли. Сама ведь напрашивалась: "Я тебе помогу", "Мне можешь доверять", "Поделим пополам"...

- Болван твой Квадрупель! Олух Царя Небесного! - Сервананда ухватилась за бока и закудахтала со смеха. - Имя-то какое? Кто только и выдумал?!

- Клад ищите? - Анакс подобрался поближе к нарушителям покоя. - А что платья викторианские надели? Трудно ведь копать... Странные вы...

От неожиданности Сервананда уронила лопату и спряталась за Татьяной:

- Ой, мамочки... Кто тут? Может, выдра? - высказала она робко свое предположение. - Или бобер?

- Какой бобер? - вкрадчиво спросила Татьяна, прекращая копать и опираясь на черенок лопаты.

- Сухопутный... Я в бобрах не разбираюсь.

Анакс не на шутку обиделся:

- Сами вы бобры сухопутные, - пробубнил он и выполз в свет лампы.- А вот расскажу Сидору, чем вы здесь занимаетесь...

- Ой, котик! Посмотри, какой рыженький, - Сервананда рассмеялась и протянула руку.

Кот выгнул спину и тихо зашипел:

- Но-но. Вот этого я не люблю. Любуйтесь издалека! Я же не пытаюсь Вас по голове погладить или того паче - за ушами почесать. Тоже мне, взяли за моду! Так что? Клад, спрашиваю, ищите?

а улице уже становилось прохладно. Майский день клонился к закату. Пестрые тюльпаны, фиолетовые лилии и желтые нарциссы красовались в лучах весеннего солнца и предавали городу особый шарм. Можно было прямиком отправиться домой, не дожидаясь трамвая. Робко ступать по охлажденным камням тротуара, любоваться лужайками и наслаждаться густым, тяжеловатым запахом каштанов, растущих вдоль дороги.

И если ей сегодня повезет и на улице не будет случайных прохожих, то можно даже попробовать сорвать пару цветущих свечей, которые растут так высоко. Татьяна заметила, что если их сразу же поставить в свежую воду, то они некоторое время живут и расточают по квартире ни с чем несравненный аромат.

Квартирой Татьяна была довольна. Пятикомнатный мезонетт под самой крышей из красного кирпича, с видом на фруктовый сад и высокую колокольню пустующей гугенотской церкви из тех давно минувших дней, когда в Сан Пеллегрино жили заезжие купцы и торговцы из Европы, и в узких переулках, многочисленных лабиринтах, запутанных переходах квартала раздавалась иноземная речь: певучая итальянская, шороховатая польская, грубоватая арабская, звонкая португальская, древняя ирландская и поэтичная персидская. Почти что - Вавилонское столпотворение.

Из французов в квартале остались лишь старый сапожник, вдовец мосье Тьери, да владелица кондитерской на углу Венецианского проспекта, супруга бывшего архивара библиотеки мосье Эбера, покинувшего свою благоверную и поспешно уехавшего искать запоздалое счастье на золотых приисках с молоденькой, ветреной мадемуазель Каплан. Мадам Эбер, полная веселая женщина с густой копной медных волос и веснушками по всему телу, особо не переживала. Узнав про любовные похождения супруга, она всплакнула, подала ему на ужин позавчерашний рыбный суп. Выгнала спать на крыльцо, но быстро успокоилась - и даже как-то воспряла духом.

Она помогла архивару собрать вещи, уложила в изношенные чемоданы пальто и меховые шапки, купила ему два дешевых билета до Урала, помахала рукой с перрона и завела себе сразу трeх любовников из местных студентов: долговязого застенчивого Брайана с голубыми, как небосвод, глазами, придурковатого остолопа Вацлава из Варшавы да подмастерья мосье Тьери, смешливого Оскара, такого же веснушчатого, как и она сама. С тех пор жизнь мадам Эбер стала налаживаться, она похорошела. Была приветлива и разговорчива.

Итальянцев представлял неизменный патер Джиовинаццо. Казалось, он совсем не старел; время, обращавшее все в прах, обходило его стороной и даже слегка побаивалось. Вот уже больше сорока лет возглавлял он католическую общину города, но выглядел все таким же бодрым и неутомимым. Патер Джиовинаццо крестил, венчал и отпевал.

Он был высоким, худым стариком в черной сутане и модных кедах, надетых на полосатые носки грубой шерсти, которые мастерски вязала сестра Элизабет.

Обычно, в свободное время, патер сидел на лавочке в сени церкви, вел теологические беседы с дворнягами или кормил хлебными крошками голубей. Но не в тот вечер. В тот вечер лавочка так и осталась пустой, а животные - голодными и без занимательного рассказа о далекой родине патера Джиовинаццо, Сицилии.

илиана отложила книгу с позолоченным переплетом и виньетками на обложке и выглянула в окно. "Где же она? Обещала быть в два, а уже полтретьего. Нельзя раcчитывать на эту забывчивую козу". С улицы раздался скрежет тормозящего грузовика, громкий галдеж пешеходов и ворчанье. Распихав толпу локтями, Евстигнея ворвалась в кафе, бросила свою потрепанную авоську возле стула и поцеловала подругу в щеку:

- Как дела, Лил? Давно ждешь? Извини, я все тороплюсь-тороплюсь...

- ... и никуда не успеваешь? - понятливо закончила Лилиана.

- Да! Так оно и есть! Будни современной деловой козы...

Лилиана улыбнулась:

- Деловой? Ладно тебе красоваться. Мне бы дела такие. Ночью в окно выглядываешь да мечтаешь, утро все продрыхнешь, после обеда на чердаке мемуары пишешь... Накормят тебя, напоят, спать уложат. Какие заботы?

Евстигнея вздохнула:

- Это тебе только кажется, что у меня все просто. Трава на чужой поляне всегда зеленей... Скажу тебе по секрету, жизнь юного писателя полна творческих блокад и бюрократических препятствий на пути к самореализации. Каждый норовит тебе камень подбросить, каждый старается палку в колеса вставить.

- Каких же препятствий?

- Вот, например, - Евстигнея задумалась, - трудно в наше время найти издателя. Каждый мнит себя творцом и гением, а сам едва писать умеет. Ручки трясутся, к перу не привычные. Главное ведь - связи. Никого талант не интересует. Есть знакомства? Есть возможности? Все предельно просто. Тебя опубликуют. А нет... На нет и делов нет.

Неожиданно она прервала свой монолог и устремила любопытный взгляд на привлекательную молодую женщину, заходящую в кафе.

- Сейчас вернусь, минуточку...

Татьяна выглядела очаровательно, как всегда. На ней была светлая блузка с перламутровыми пуговицами и брюки чуть ниже колен, подчеркивающие изящную округлость бедер. Шелковистые каштановые волосы падали легкими волнами на плечи.

- Плюшку с ревенем и клубникой, две булочки с корицей и кусочек шоколадного торта, - обратилась Татьяна к приветливой продавщице за прилавком.

- Как обычно, черный кофе?

- Да.

Кто-то робко тронул ее за плечо и Татьяна оглянулась.

- Евстигнея! - Татьяна попробовала заставить себя улыбнуться, но улыбка получилась кривоватой. Отступать было некуда.

Назойливая коза вот уже семь недель допекала ее своими мемуарами, неизменно демонстрируя три печатные страницы и сетуя на судьбу юных писателей. Пару раз она даже навещала ее дома, подолгу сидела на лавочке и приставала с ненужными советами к прохожим.

- Вы сегодня особенно хороши, Татьяна, - закокетничала Евстигнея, в надежде заполучить согласие Татьяны на публикацию дорогих ей воспоминаний.

- Евстигнея, я ведь Вам говорила: обратитесь к Пал Палычу. Лучше даже, к лектору книжного дома. Позвоните по телефону и договоритесь о встрече. Я ничего не могу для Вас сделать.

- Но Вы же работаете т-а-м, - настойчиво шептала коза и незаметно отталкивала левым копытом двух смешливых подростков, стоящих за Татьяной в очереди. - Можете ведь поговорить с н-и-м-и? Все объяснить... Я сама стесняюсь...

- А манускрипт готов?

Евстигнея засмущалась и выволокла на свет слегка помятые листы:

- Почти... Еще немного осталось... страниц триста-четыреста... доработать... отредактировать... написать...

Она густо покраснела и закашлялась.

- Так пишите, пишите... дорабатывайте... Вам придется что-то предъявлять, - быстро произнесла Татьяна, прихватила пакет с лакомствами и, попрощавшись с Евстигнеей, поспешно покинула кафе.

атьяна хихикнула и бережно провела по воротнику белой шубы. "Я её заслужила", - подумала она и отхлебнула глоток французского коньяка прям из горлышка. "И не стыдно?" - пыталась логически аргументировать совесть. "Помалкивай, дуреха! - парировала Татьяна. - Придут гринписовцы, я тебя первую сдам на эксперименты. Больно ты умная стала". Совесть призадумалась и погрузилась в длительное молчание. Кому хочется, чтоб его сдали на научные эксперименты? А Татьяна могла, совесть знала это точно, она запросто могла. Совесть звали Кася Бойдановна, но она предпочитала оставаться в тени, поэтому этого никто не знал.

Вторник, унылый день, а впереди еще целая неделя. Работать не хотелось совсем. Наступала весна с ее душистым воздухом, лазурным небом, цветущими деревьями и прохладным вечерним дождем. По утрам мороз еще покрывал лужи тонким слоем льда, но к полудню выходило солнце и согревало все своим теплом. На березе под окном устроились два белогрудых голубя и тихо ворковали. "Интересно, как полетят голуби..." - подумала Татьяна, но быстро отсеяла эту идею. С голубями не так отрадно, другое дело - пингвины. Есть в этом времяпровождении что-то томное, аристократическое.

Татьяна была и впрямь аристократкой. Урожденная княжна Алединская-Горленко из старинного польского рода. Иногда она даже скучала по былым временам, свидетельницей которых она была лишь по красочным рассказам своей бабушки, годами умудренной княгини Александры, да по старым поблекшим фотографиям из семейных альбомов. "От бала я сейчас, пожалуй, не отказалась бы", - подумала Татьяна лениво и вернулась к столу. Ее ждали два романа и груда присланных дилетантами рукописей. Работать все еще не хотелось.

Издательский дом "Сказки и легенды" находился на центральной площади в новом тринадцатиэтажном здании с лифтом. Бюро были уютные, а вид на город и вырисовывающийся вдали горный хребет ошеломлял. Татьяна взяла в руки карандаш и принялась рассеянно редактировать семнадцатую главу произведения, когда раздался звонок телефона.

- Алединская, "Сказки и легенды", - сказала она привычно и отбросила со лба непослушную прядь волос. Звонил Пал Палыч Барсуков, председатель правления издательского дома.

Пал Палыч был строгий, но справедливый начальник. Он никогда не делал своим подчиненным поблажки, никогда не принимал на работу по блату и был персоной высоких моральных стандартов. Он был невысокого роста, немного полноват и лыс, чем вызывал у особ пола прекрасного насмешливые улыбки. Романов на рабочем месте Пал Палыч из принципа никогда не заводил, а так хотелось, так хотелось. Он жил одиноко в старом доме на окраине Подгорецка в маленьком апартаменте и писал по ночам стихи. Иногда он читал их вслух своему рыжему коту Анаксу, но животное не понимало всей глубины боли и одиночества хозяина. "Какой же ты осел", - невесело констатировал каждый раз Пал Палыч и выгонял кота из комнаты. Затем он укладывался на старую скрипучую кровать и долго думал о неблагодарности бытия.

На вопросы председателя Татьяна отвечала кратко:

- Нет, Пал Палыч, рукопись еще не пришла.

- Да, я понимаю, что время подгоняет.

- Хорошо, Пал Палыч, я непременно все узнаю.

- Да, прям сейчас. До свидания.

Быстро закончив назойливый разговор, она задумалась. Время и правда - подгоняло.