И если ей сегодня повезет и на улице не будет случайных прохожих, то можно даже попробовать сорвать пару цветущих свечей, которые растут так высоко. Татьяна заметила, что если их сразу же поставить в свежую воду, то они некоторое время живут и расточают по квартире ни с чем несравненный аромат.
Квартирой Татьяна была довольна. Пятикомнатный мезонетт под самой крышей из красного кирпича, с видом на фруктовый сад и высокую колокольню пустующей гугенотской церкви из тех давно минувших дней, когда в Сан Пеллегрино жили заезжие купцы и торговцы из Европы, и в узких переулках, многочисленных лабиринтах, запутанных переходах квартала раздавалась иноземная речь: певучая итальянская, шороховатая польская, грубоватая арабская, звонкая португальская, древняя ирландская и поэтичная персидская. Почти что - Вавилонское столпотворение.
Из французов в квартале остались лишь старый сапожник, вдовец мосье Тьери, да владелица кондитерской на углу Венецианского проспекта, супруга бывшего архивара библиотеки мосье Эбера, покинувшего свою благоверную и поспешно уехавшего искать запоздалое счастье на золотых приисках с молоденькой, ветреной мадемуазель Каплан. Мадам Эбер, полная веселая женщина с густой копной медных волос и веснушками по всему телу, особо не переживала. Узнав про любовные похождения супруга, она всплакнула, подала ему на ужин позавчерашний рыбный суп. Выгнала спать на крыльцо, но быстро успокоилась - и даже как-то воспряла духом.
Она помогла архивару собрать вещи, уложила в изношенные чемоданы пальто и меховые шапки, купила ему два дешевых билета до Урала, помахала рукой с перрона и завела себе сразу трeх любовников из местных студентов: долговязого застенчивого Брайана с голубыми, как небосвод, глазами, придурковатого остолопа Вацлава из Варшавы да подмастерья мосье Тьери, смешливого Оскара, такого же веснушчатого, как и она сама. С тех пор жизнь мадам Эбер стала налаживаться, она похорошела. Была приветлива и разговорчива.
Итальянцев представлял неизменный патер Джиовинаццо. Казалось, он совсем не старел; время, обращавшее все в прах, обходило его стороной и даже слегка побаивалось. Вот уже больше сорока лет возглавлял он католическую общину города, но выглядел все таким же бодрым и неутомимым. Патер Джиовинаццо крестил, венчал и отпевал.
Он был высоким, худым стариком в черной сутане и модных кедах, надетых на полосатые носки грубой шерсти, которые мастерски вязала сестра Элизабет.
Обычно, в свободное время, патер сидел на лавочке в сени церкви, вел теологические беседы с дворнягами или кормил хлебными крошками голубей. Но не в тот вечер. В тот вечер лавочка так и осталась пустой, а животные - голодными и без занимательного рассказа о далекой родине патера Джиовинаццо, Сицилии.